***
Я в дверь вошла и разглядела чудо:
в четырёхгранной кухне лился свет,
белела чистой пагодой посуда
и голубел на стенке трафарет.
В обыкновенной чашке из Китая
сияло молоко на самом дне,
в луче витала точка пылевая,
звезда плыла в оконной полынье.
Возможно, ровно так придём мы в вечность,
как с холода зимой к себе домой,
иначе бы зачем сквозь мира вещность
глядели мы с закушенной губой?
Иначе бы зачем средь кухни стылой
стояли, не понятно для чего,
и спрашивали: «Что всё это было?»
Неужто просто чашка, молоко?
***
Нас ночь разводила по веткам метро,
там поезд гремел, как пустое ведро,
на стенах старели плакаты,
мелькали прогоны густой темноты,
внутри лабиринта из чёрной руды
мы были умом небогаты.
Ко мне подходила сутулая тень,
купи, говорила, живую сирень,
вторая по картам гадала,
а третья мне нить протянула в руке,
шершавую память сплела налегке
и на узелок завязала.
Однажды возьму развяжу узелок,
всплывет за весенним окном городок,
друзья вдоль путей зашагают,
где жизнь расплескалась на тень и на свет
по тем остановкам, где нас уже нет,
и ветки метро расцветают.
***
Когда томительную жизнь с лихвой переживу,
перелистаю до конца осеннюю листву,
то на пороге тишины скажу простую речь
про всю любовь, что на земле мне выпало сберечь.
Проглянет солнце в вышине, чтоб разогнать туман,
потянется над головой гусиный караван,
в прямых лучах сверкнут ряды желтеющих стогов,
где выходила к нам одна река из берегов.
Опять тропинка побежит сквозь суходольный луг,
откуда лишь рукой подать до тех речных излук,
до каменистых берегов, до скошенных полос,
в сыром рассвете до твоих продымленных волос.
***
Внезапно всё откуда ни возьмись:
та станция у синих гор в дозоре,
с тропинки ярко-красный барбарис
в природы густолиственном узоре.
Шли с рюкзаками, развели костёр,
просматривался город с верхотуры,
где пламенел на площади костёл
в лесах из возведённой арматуры.
Подруга там с бойфрендом, он гончар
из Греции, она врачом в больнице,
под вечер добрались и пили чай,
он выставил рецину. Пели птицы.
В густом саду из яблонь гриль с углём,
он жарил мясо, поливал лимоном,
рассказывал, как строил этот дом,
чтоб рядом были горы с небосклоном.
Чтоб сад из яблонь, птичий свист и гам,
подвал, чтобы лепить горшки из глины.
Дай, Господи, клочок земли всем нам,
жизнь эту сладить, как испить рецины.
***
Ну, сочинишь стишок еще один…
Кому, зачем нужны твои словечки?
Вот было дело: сельский дворянин
писал за самоваром на крылечке,
деваха в сарафане у стола
варенье из крыжовника несла.
А нынче измочаленный поэт
безгонорарный стряпает сюжет,
его заботы отвлекают. Что там?
Где денег одолжить на платежи.
И это происходит год за годом —
пойди-ка тут чего-то напиши.
Он сызнова к компьютеру. Как в транс,
в пустой экран глазами погружённый.
А как дела, родимые, у вас?
Больные нервы, вечные поклоны,
отсутствие финансов? Чёрт-те что.
На кухне вы сидите злой в пальто.
Но музыке не нужен адресат,
не надо ей ни родины, ни братства,
а выйти бы в холодный тёмный сад,
с названьями созвездий разобраться.
Прийти домой. Все спят, тишь, благодать.
И потекут стихи, ядрёна мать.