Очередное собрание арт-проекта «БегемотВнутри» Николай Милешкин предложил провести в доме Владимира Борисовича Микушевича в Малаховке. Несмотря на то, что самого хозяина уже два года, как нет с нами, Дом Микушевича трудами вдовы Татьяны Владимировны Марковой жив, и здесь часто собираются поклонники его творчества и друзья большого русского поэта, переводчика и философа.
К Дому мы подходили с двух сторон: я от станции Красково справа, Алексей из буйной зелени дач и садов Малаховки слева, сошлись у калитки, и крепко обнялись, – год не виделись! В прошлом году поэт Алексей Гушан в Малаховке презентовал свою новую книгу «Рейсовый автобус», а нынче приехал из посёлка Тума Рязанской области, чтобы поведать об удивительной американке. В его книге есть стихотворение, которое он посвятил Мэри Рид (1897 – 1972):
– Мэри! Мэри! Не будь же набитой дурой –
Лютые ночи бродят в овечьих шкурах.
Что им твои улыбки, hello, good bye.
Кто же завёл тебя в этот угрюмый край?!
– Нэнси! Нэнси! Ты видишь вот это поле,
Озеро это, эту благую долю?
Видишь, грачонок уселся на мой сарай?
Кто же привёл его в этот предивный край?!
Мэри! Нэнси! – Две девочки, две сестрицы –
Разные судьбы, руки, молитвы, лица…
Пыльная улица, вечер, собачий лай.
Господи! Ты ли привёл нас в Мещёрский край?!
Не Его ли Промыслом и сам Алексей Гушан приведён в Туму, живёт в маленьком посёлке вот уже 6 лет и ищет, ищет и находит всё новые и новые свидетельства жизни и повороты судьбы необыкновенной американки?!
В краеведческом музее Алексея Гушана «Были-небыли» Мэри Рид посвящена целая экспозиция. «Но материала скопилось так много, что впору открыть отдельный зал, – рассказывает Алексей, и чуть подумав, добавляет, – Да можно и музей открыть, посвящённый только ей!» Но отдельный музей – дело будущего, а пока – рассказ о её судьбе.
Именно этот, затерянный в лесах посёлок, после пятилетней лагерной отсидки, был определён американке с советским гражданством, журналистке, поэту, переводчику, женщине, пережившей блокаду Ленинграда, местом, где прожила она без малого двадцать лет. Закуток на складе «Тумской артели инвалидов», где её поселили, располагался по иронии судьбы на улице Советской. Знай, мол, и прочувствуй, «американская шпионка», силу власти страны Серпа и Молота!
С юности Мэри Рид, выпускница Гарварда, бакалавр, владеющая пятью языками, мечтала о справедливом переустройстве окружающего несправедливого мира. Встреча в Бостоне со знаменитым однофамильцем Джоном Ридом, и его рассказы о «Десяти днях, которые потрясли мир» показали ей, что – да! – есть такая страна на Земле, которая осуществила её мечту, – и эта страна – Советский Союз. С тех пор мысль о том, что её место именно там, в стране, где «правит Серп и Молот, а не Доллар» (выражение Джона Рида) уже не оставляла её. В 1923 году она вступает в Коммунистическую партию США; в этом же году у неё родился сын, которого она назвала в честь Рида – Джоном.
Мэри активно сотрудничает с различными рабочими организациями левого толка, пишет статьи и заметки в газеты и журналы, и в 1927 году её впервые посылают в Советский Союз в качестве корреспондента газеты американских коммунистов.
Тридцатые годы её жизнь прошла весьма успешно, – она работала в Коминтерне, жила в хороших коминтерновских гостиницах, её навещали мама и младшая сестра Нэнси. Маме даже удалось привезти сына Джона, который теперь учился в советской школе. А сама Мэри отказалась от американского гражданства и получила советское. Переехала в Ленинград, работала на радио.
Грянул 1941 год, – на страну её мечты, на людей её новой родины обрушились такие испытания, что порой казалось, – страна не выживет, погибнет светлая мечта всего человечества. Её бывший муж, отец Джона, прислал из Америки сыну вызов: и сын и мать вызов отклонили, потому что ощущали себя на своей новой родине советскими, а может быть уже и русскими гражданами. Мэри и Джон свято верили, что советские люди победят фашистскую чуму.
Во время бомбового налёта на Ленинград, сын Мэри, работавший на заводе простым сварщиком, был тяжело ранен и вскоре скончался. Его похоронили в братской могиле на Волковом кладбище.
Вместе с Ольгой Берггольц с начала блокады Ленинграда Мэри Рид работала на ленинградском радио, – голоса двух женщин, двух поэтесс, призывали к стойкости и мужеству, но вскоре Мэри, потерявшая сына, убитая горем и голодом, тяжело заболела. Болезнь превратила её в дистрофика, и, если бы не поддержка Ольги Берггольц, жизнь Мэри Рид закончилась бы ещё тогда. Но Берггольц делила с подругой свой паёк и поставила её на ноги, вернула к жизни, но, как оказалось, – и к новым испытаниям.
Обе вели, – это было тогда принято, – личные дневники, где откровенно писали обо всём, что волновало их совесть. «Блокадный дневник» Ольги Берггольц опубликован, а вот «блокадный дневник» Мэри Рид ещё готовится к публикации. Он написан на английском языке и требует перевода. Но там, где читают и переводят быстро, прочли такую фразу: «В партийной верхушке Ленинграда не осталось истинных коммунистов». За эту строку в 1945 году Мэри Рид была арестована и на пять лет отправлена в лагерь…
Я слушал рассказ Алексея Гушана о судьбе американки, а в голове звучали строки Анны Ахматовой:
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
И вот – Тума, 1950 год… С фанерным чемоданчиком в русской провинции, опустошённой войной и ГУЛАГом, одинокая зечка, якобы «американская шпионка», начинает новую жизнь. Постепенно она обзаводится нехитрым хозяйством: десять курочек, коза, несколько грядок, а её природная доброта, трудолюбие и чувство справедливости завоёвывают симпатию местных жителей, которые зовут её теперь совсем по-нашему – тётя Маруся. У неё даже появляются несколько близких подруг, и тётя Маруся уже не чувствует себя одинокой в мещёрской глуши. Правда, одна из «близких» подруг оказалась… – Алексей Гушан постучал по столу пальцем. – Ну да, а как же иначе! Но, видимо, там, куда стучала подруга, в действиях и жизни американки не находили ничего предосудительного, и ей разрешили переписку. Она писала в Америку маме и сестре Нэнси, она переписывалась с ленинградскими друзьями: поэтом и переводчиком Иваном Лихачёвым, учёным-биологом Верой Рольник, с писательницей Верой Инбер.
Гушану удалось обнаружить в архиве Лихачёва несколько писем, касающихся Мэри Рид. Вот как он описывал её бытовую жизнь в Туме:
«Я был заключён в объятия и введён в сложную систему загородок, предшествующую её обиталищу: в одной сидела собака, в другой драчливые петухи, в третьей петухи кроткие, в четвёртой коза, в пятой грачи с инвалидным уклоном. У американки я видел самую чистую сельскую уборную в моей жизни. На стульчаке можно было бы распивать чаи. Американка все рационализировала до крайности. <…> Читает она Ленина, Пушкина, Шекспира, Шелли и коммунистическую прессу. Пишет очень интересный дневник».
Алексея заинтересовала фраза «грачи с инвалидным уклоном». Что это за грачи такие? Оказалось, что по весне, когда тётя Маруся гуляла в парке, то частенько находила выпавших из гнёзд птенцов. Она приносила их домой, выкармливала, а после выпускала. Кстати, до сих пор в Туме очень много грачей, наверное, в них живёт генетическая память, и перелётные птицы регулярно возвращаются в Туму.
Стихи Мэри писала на английском. Есть у неё очень трогательное:
ГРАЧОНОК
1
Небо в молниях кручёных,
Гром от каждого куста…
Слабый, маленький грачонок
С писком выпал из гнезда.
Он лежал один в кювете,
Крылышком припав к земле,
И его, больного, дети
Принесли скорей ко мне.
Я ему протёрла спинку
И согрела на груди,
И поставила корзинку,
И сказала: «Посиди…»
Так и стал он жить со мною,
Мой пернатый новый друг,
И кивал мне головою,
И зерно клевал из рук.
Он не знал ни в чём запрета,
И грачиный слушать грай
Он взлетал в часы рассвета
Возле дома на сарай.
Он смотрел на птиц подолгу,
Словно думал, глядя вслед:
«С вами я хочу в дорогу —
Только силы в крыльях нет».
А потом с немым вопросом
На плечо моё слетал:
«Что же делать?.. Скоро осень…
Жить без братьев я устал».
2
На деревьях листья тают
Под ветрами и дождём.
Осень, осень золотая,
Оба мы кого-то ждём.
Видно, к горестной разлуке
Мой дружок не пьёт, не ест,
Днём в мои слетает руки,
К ночи улетает в лес.
И однажды, одинокий,
Вдаль с тоскою посмотрел,
И за стаей в путь далёкий
Полетел и мой пострел.
Он летел к теплу и свету
От меня и от зимы.
Грустно думать мне об этом
В долгий час осенней тьмы.
Гонит, гонит время года
В край чужой весёлых птиц,
И не хочет знать природа
Государственных границ.
В добрый путь! Но стало пусто…
Сердце глупое, не плачь!
Пусть он крепок будет, пусть он
Будет счастлив, этот грач.
3
Улетел… Стучится в окна
Старый дождик день за днём…
Вдруг гляжу — озябший, мокрый
Мой грачонок под окном…
Я ему протёрла спинку
И согрела на груди,
И поставила корзинку,
И сказала: «Посиди.
Прозимуем. Будем вьюгу
Вместе слушать мы с тобой» …
Он мне клюнул тихо руку
И кивнул мне головой.
(Перевод Ефима Шкловского)
Удивительна была любовь тёти Маруси к братьям нашим меньшим, – она лечила и выхаживала кошек и собак, но какое-то особенное отношение проявляла к птицам. Десять её курочек носили имена её подруг, и каждая хорошо знала и откликалась на своё имя. Мэри сыпала на ладонь зерно и звала: «Оля-Оля-Оля!» Прибегала именно курочка Оля и клевала с руки угощение. Вместе с учёной-биологом Мэри придумала какой-то необыкновенный прикорм для кур, и они поэтому неслись у неё круглый год. Секретом она, конечно же, поделилась и с руководством местного колхоза. Но те были бдительны, – мало ли чего нам посоветует американка, кабы чего не вышло, мы уж сами как-нибудь, без советов того этого…
Куры в колхозе продолжили нестись только летом.
Местных ребятишек тётя Маруся учила английскому языку. Бесплатно. Впоследствии одна из девочек даже стала преподавателем английского языка, и всю жизнь хранила память о своей первой наставнице.
После 1956 года Мэри Рид реабилитировали и жить русской американке стало полегче, – ей назначили персональную пенсию как блокаднице, предложили переехать в большой добротный дом в центре Тумы, но она отказалась переехать, уступив дом многодетной семье, а часть «большой» пенсии переводила в советский Фонд мира, раздавала нуждающимся, – местные жители хорошо знали, у кого можно перехватить деньжат в долг.
Мэри Рид нравилось жить в Туме, она приглашала приехать маму из Америки, но мама, к сожалению, вскоре скончалась. Приезжала погостить младшая сестра Нэнси.
Всю жизнь Мэри писала стихи, правда, на английском языке. На русский язык её стихи переводил новый друг Ефим Шкловский, а Мэри перепечатывала их на машинке, переплетала, и у неё появилась первая «самиздатовская» книга в количестве 12 экземпляров. Все 12 раздарила друзьям и знакомым.
В конце 60-х годов Мэри упала и сломала шейку бедра. Жить одной, вести, хотя и небольшое, хозяйство, стало невозможно. Её определили в интернат в город Михайлов. Ефим Шкловский похлопотал, чтобы Рид перевели в Переделкино в санаторий для старых большевиков. Там она вскоре и скончалась. Похоронена русская американка на Переделкинском кладбище.
Так сердце её осталось навсегда в России, которую она считала своею малой Родиной:
Землёю русской,
Любой полянкой
Прими ты сердце американки…
Эпитафия «Всесильна жизнь – оружие героев» венчает её скромную могилу.
После рассказа Алексея Гушана о судьбе Мэри Рид хозяйка Дома, вдова Микушевича, Татьяна Владимировна Маркова сообщила, что издательство «Серебряные нити» предложило выпустить собрание сочинений Владимира Борисовича Микушевича (1936 – 2024) в 4-х томах. К 90-летию со дня рождения вышел первый том, изданный тиражом в 100 экземпляров на средства самой вдовы (!). В него том вошёл корпус стихов, собранных из всех сборников, которые выходили до настоящего времени, начиная с «Крестницы зари» и до «Заочья». Надо отдать должное издательству – книга получилась достойной автора: в твёрдом переплёте, напечатана на хорошей белой бумаге, с прекрасным предисловием и комментариями в конце. Предисловие «Сквозь узорное стекло» написал известный поэт и литературовед, исследователь творчества Даниила Андреева Борис Николаевич Романов.
Встреча заканчивалась, я вышел в сад. У дома цвели флоксы, под тяжестью небывалого урожая яблок ломались ветки яблонь, под раскидистой липой всё так же стоял стол, за котором Владимир Борисович писал свои хокку-русские трёхстишия. Я присел на скамейку и открыл наугад том:
«…Причина его затянувшегося непечатания, как поэта – нежелание поступаться собой. Так сложилась литературная судьба. Такую судьбу он избрал «соблазнам вопреки». И не он один. Стихотворением о временах, когда «Бородатых протопопов жгут» и «полыхает заревом раскол», он свидетельствует, что зарево не погасло и над атеистической действительность шестидесятых:
Так светло в России до сих пор,
Что без лампы я стихи пишу.
Поэт не отворачивается от «так называемой» современности, где «Солнце в красных флагах заблудилось», но видит её в христианском большом времени, в котором жива грёза калик перехожих о Святой Руси» …
Такие строки открылись мне в предисловии.
Пора было прощаться с гостеприимным Домом, с садом, с друзьями; я медленно шёл к калитке, и вдруг, откуда-то сверху, в траву свалился сорочонок. Он был не совсем уже птенец, но и не взрослая птица, а так – подросток. Меня он не боялся, а поглядывал внимательным глазом, ожидая моих действий. Тут в калитку вбежала запыхавшаяся девочка, щёчки её от бега и возбуждения раскраснелись:
– Не трогайте! Это наш, наш! Он ещё плохо летает, – замахала она на меня рукой.
Сорочонок повертел головой, подпрыгнул и перелетел на сарай соседнего дома…
Жизнь действительно всесильна!
Александр Сизухин
Если мы где-то пропустили опечатку, пожалуйста, покажите нам ее, выделив в тексте и нажав Ctrl+Enter.