По факту: Лев Оборин. Верёвки в болоте

 

 

«любой порядок слов,
набор мифологем растратит сок
тепла и превратится в мем…»

Книга стихов Льва Оборина «Верёвки в болоте» (2026) напоминает попытку расшифровать сигнал, идущий по заржавевшим проводам из будущего, которое уже наступило, то есть это книга о выживании сознания в мире, где человек вынужден ежедневно доказывать алгоритму, что он не бот. Это поэзия замедления, где цифровой шум и нейросети соседствуют с хрупкостью эритроцитов и старыми советскими ЭВМ. Лев Оборин пишет о том, как мы становимся «кладбищем жестов», но что даже в самом технологичном тупике остается место для ироничного вздоха. Нужен ли нам, человекам, это вздох? В эпоху экономики внимания, когда тексты скроллят, а не читают, такая поэзия предлагает альтернативный ритм взаимодействия с реальностью — возвращение к дип-ридингу, внимание к микрособытиям, в целом — экологическую оптику поэзии.

Общая поэтика книги строится, в частности, и на виртуозном владении терминами: сила Оборина в том, что он не боится быть «переливным греховодником», превращая сухой язык ИТ, биологии и бюрократии в живую ткань словосмыслов. Он вводит нас в пространство, где антропный принцип объясняется через «невыпадающую чернику» глаз, а смерть трактуется как «бесстыдница овердрафта». Это очень тактильное письмо: кожей чувствуешь «трещины шейного бетона» и «металлость», и при этом поэт сохраняет дистанцию, по-доброму (или нет?) подшучивая над самой ролью поэта, который на похоронах и свадьбах остается «ё..аным соловьем», обязанным вовремя впорхнуть в гостиную.

Среди ярких текстов сборника — стихотворение об авторстве:

когда я думаю про авторство
то представляю это запросто:

вода сквозь сито тянет пальцы
на сите нарастает кальций

Давай послушаем сегодня-ка
переливного греховодника

как он шутя счищает известь
и продолжает шоу-бизнес

как страшной полосой короткою
он проливает царской водкою

давно испытанное сито
и после снова шито-крыто

Если соотнести эти образы с философской традицией, то в первую очередь вспоминается эмпиризм Джона Локка с его концепцией опыта, который оставляет след на чистой доске разума. Однако у Оборина сознание — это не доска, а сито, динамическая преграда. Мысль о том, что на сите нарастает кальций, пока вода жизни проходит насквозь, удивительно созвучна идеям Анри Бергсона о длительности: для Бергсона жизнь суть непрерывный поток, интеллект же — это механизм, который замораживает и дробит этот поток, чтобы с ним можно было работать. В этом смысле авторство для Оборина — это известковый налет, фиксация того, что не смогло просочиться в вечность, своего рода материализованная задержка.

Другой важный момент — размышление о равнине, превращающейся в болото, где посреди цифрового ландшафта хохочет железный ящик, а «фронтовые свечки» завода слепых мигают во тьме:

равнина издали покажется болотом,
а посреди такой
железный ящик с невлезайубьётом,
и в нём хохочут день-деньской;

такой тип юмора, как в старом кВне,
как если запустить
миджорни на советском ЭВМе
и результаты запостить;

такое, чтобы накормить психоанализ —
как парни на селе
для сохраненья чести догадались
подсунуть рельс бензопиле;

но ночью над водой взлетают огонёчки
и пропадают: пых;
возможно, это фронтовые свечки
завода общества слепых?

Здесь возникает мотив гибридности, который исследовал Бруно Латур: мы никогда не были по-настоящему современными, наше настоящее всегда набито обломками прошлых эпох. Громоздкое железо прошлого пытается обработать алгоритмы будущего, и результатом становится тот самый юмор из старого кэвээна — нелепый, вымученный и слегка зловещий цифровой галлюциноз.

Невозможно пройти мимо текста про «антропный принцип», где наше зрение сравнивается с черничными шарами, которые выклёвывают быстрые скворцы. Это стихотворение Оборина, пожалуй, одно из самых философски нагруженных в сборнике, представляющее собой плотный узел из космологии, энтомологии, истории искусства и лингвистики. Если переложить его на язык идей, перед нами предстанет размышление о хрупкости наблюдателя и о том, как человеческий взгляд одновременно и создает и разрушает мир:

Глаза, антропный принцип, мир таков,
поскольку мы из круглых облаков
глядим невыпадающей черникой,

но мы в недоуменьи хелицер,
как голодал немецкий офицер
перед Герникой;

покуда мы глядим во все концы,
к нам прилетают быстрые скворцы,
выклёвывают зрение черничных

бессмысленных шаров, о пустяке
смеются на свободном языке,
в котором много и десятеричных

Пронзительно звучит и сюжет о «хрустальной свадьбе», где салатница из советского хрусталя становится орудием убийства, сохраняя «давление горной массы»:

[…] кто сильней Сильвестра Сталлоне, как говорил поэт
Д., не доживший до окончательных безобразий?
Знаю — производитель советского хрусталя.
Эта салатница лучше всего годна для убийства. […]

В цикле «Сокращения» автор заставляет нас почувствовать, как буквы «ВОВ» или «СИЗО» напитаны жестокосердием земли, а в стихотворении «Вяз обрывает жизни» показывает природу как агрессивный репозиторий, и корни буквально откусывают сапоги… Завершает этот ряд тонкое наблюдение о «короне над газовой плитой», выпускающей «ехидные кавычки» в воздух, то есть бытовое пространство кухни становится сценой для лингвистического спектакля:

корона расцвела
над газовой плитой, цитируя себя:
ей доказали спички, что нужно
прикрывать непрочность запятой
и в воздух выпускать ехидные

кавычки: «Смотри, как языки
ныряют в дальний мрак, кусты
врастают в ночь и машут нам;
по звуку мы опознaем их; мы приучались,
как поддельщик почерков воспитывает руку;

любой порядок слов,
набор мифологем растратит сок
тепла и превратится в мем,
в иронию судьбы
с противно лёгким

паром; начётчик, слушай нас! плательщик,
слушай газ: на этом конкурсе
успешен тот рассказ,
который убедит, что он
согрел задаром»

Вписывая Оборина в европейский контекст, его легко представить в компании метафизиков вроде Томаса Стернза Элиота, так же работавшего с обломками культур, или Виславы Шимборской с ее умением говорить о сложном через бытовую деталь, однако индивидуальность Оборина — именно в его специфической оптике, и связность его разнопланового творчества — это единственное, что помогает нам не утонуть в болоте времени.

Валя Чепига