Нина Боревская ‖ Только ли Шелковым был этот путь?

Заметки переводчика и критиков о средневековом китайском травелоге

Меня очень привлек предложенный необычный формат — написать рецензию на мной же переведенную книгу, для приличия сославшись на официальных рецензентов.

В 2026 г. Международная издательская компания «Шанс» в Москве выпускает в свет толстенный, изящно оформленный трехтомник — первый в мире полный перевод на иностранный язык стоглавого китайского романа конца XVI в., под интригующим названием «Сказ о походе дворцового евнуха Саньбао в Западный океан». До этого, в 2023 г., то же издательство издало двухтомник «Сказ о походе Чжэн Хэ в Западный океан». У внимательного читателя возникает вопрос — случайно ли такое совпадение в названиях или походы возглавлял один и тот же человек? Ответ прост — известный в истории Китая флотоводец Чжэн Хэ (1371-1433 или 1435) имел звание «главного дворцового евнуха», что соответствовало высокому рангу чиновника, он получил его в эпоху, когда власть евнухов при императорском дворе существенно возросла. Чжэн Хэ к моменту начала походов уже имел воинские заслуги. Оскопленный в 14 лет выходец из семьи прибывших в Китай во времена монгольского владычества среднеазиатских мусульман, после провозглашения империи Мин юноша активно участвовал в военных действиях дяди императора, в том числе, и за захват тем престола. Потому неудивителен и присвоенный Чжэн Хэ узурпировавшим престол императором почетный буддийский титул Саньбао — Три драгоценности, и назначение его адмиралом (в походах приняли участие и еще несколько десятков военачальников-евнухов).

Итак, оба московских издания являются переводом на русский язык китайского травелога (первый ксилограф от 1597 г.), сочиненного литератором Ло Маодэном и посвященного семикратным плаваниям гигантских флотилий под предводительством адмирала Чжэн Хэ  вдоль берегов Юго-Восточной Азии, бассейна Индийского (в Китае его называли Западным) океана и  дальше до берегов Аравии и Восточной Африки (1405-1433 гг.). Разный объем публикаций и вариации в названии объясняются тем, что первое издание было на треть сокращенным и рассчитанным на широкого читателя.

Важность русскоязычного издания подобной средневековой эпопеи очевидна и с исторической, и с литературоведческой точек зрения. «Сказ» — один из двух замечательных китайских средневековых травелогов. Однако в то время как второй из них, «Путешествие на Запад» (1592?), посвященный паломничеству буддийского монаха в Индию  в VII в. и более отвечавший жанру фэнтэзи и плутовского романа, впервые был опубликован на русском языке еще в 1959 г. и претерпел несколько переизданий, «Сказ» оставался неизвестен и для российского, и для западного читателя. «Сказ» не только внушительный литературный памятник, но и исторически знаменательный текст, проливающий свет на гораздо менее знакомую европейцам страницу великих географических открытий, начатых Китаем задолго до Европы, где авантюрно-героический эпос в той или иной мере отразил эпохальные плавания. Это, прежде всего, посвященные экспедициям Васко да Гамы исторические поэмы испанца Алонсо Эрсильи «Араукана» (1569-1589 гг.) и португальца Луиса Камоэнса «Лузиады» (1572 г.). Оба произведения — фрагментарно или полностью, давно переведены на русский. «Сказу» до сего времени везло меньше, хотя историческая значимость событий, как всегда, отраженная в литературе более выпукло и многогранно, чем в официальных хрониках и работах историков, воспринимается широкими массами гораздо легче и зачастую, полнее.

Поэтому ежели сегодня, в эпоху разработки Китаем стратегической программы «Новый Шелковый путь» (инициатива «Один пояс, один путь»), современный российский читатель хочет уяснить взгляды китайцев на окружающий мир, он многое почерпнет из увлекательного повествования Ло Маодэна, насыщенного отрывками из обрамленных мифами подлинных записок участников плаваний, философскими рассуждениями и площадным фарсом, гротеском и трагедией. В российском издании для глубокого понимания текста существует много вспомогательного материала. Из рецензии: «Говоря об обоих изданиях, нельзя не упомянуть очень интересное и необычное предисловие, которое называется «Над бездной веков и пространств. Беседа Переводчика с Автором о событиях, имевших место быть в пространствах Востока и Запада до и после написания романа»… между ними словно завязывается оживленный диалог …автор предисловия демонстрирует незаурядные способности доступно формулировать серьезные вопросы, сохраняя при этом научный подход к материалу, характерный для фундаментального исследования» (Российское китаеведение, 2025 № 4). Текст снабжен несколькими тысячами комментариев и тремя приложениями, одно из которых позволяет ознакомиться с организацией армии и вооружением в эпоху и плаваний, и написания романа. Усвоению сего объемного и густо насыщенного артефактами (оружие, предметы быта и пр.) повествования способствуют вставки прекрасно подобранных цветных иллюстраций в каждом томе.

А вот как оценен рецензентами сам перевод: «Н. Е. Боревская профессионально и с большим мастерством и изяществом задействовала значительный арсенал переводческих приемов» (Российское китаеведение, 2025 № 4); «Перевод тщательно выверен, снабжен подробными комментариями и полезными приложениями. Ни одна фигура речи, ни одна деталь повествования не оставлены без внимания переводчицей, привлекшей в консультанты ряд высокопрофессиональных китаеведов. В итоге Н.Е Боревская создала не только достойный образец литературного перевода средневековой китайской прозы, но и, выражаясь военным языком, отличный плацдарм для исследования многих неизвестных и неизученных граней китайской культуры. Ибо роман Ло Маодэна помимо его литературных достоинств — настоящая энциклопедия китайского мировоззрения и быта»  («Ориенталистика», № 1, 2026).

Высокая оценка авторами рецензий — крупными китаеведами — литературных достоинств и точности русского текста «Сказа» свидетельствует о том, что я не напрасно посвятила исследованию и переводу этого произведения 15 лет жизни. В 1970 г., по окончании аспирантуры, я защитила кандидатскую диссертацию, посвященную анализу нескольких аспектов этого романа-эпопеи, практически не изученного к тому времени не только за рубежами Китая, но и внутри страны (исключением стали две статьи блестящего голландского  китаеведа Яна Дёйвендака в начале 1950х гг.: одна — о посещении мореходами загробного мира, и вторая, посвященная реконструкции сохранившихся в романе, но опущенных историографами, данных об экспедициях). Очевидно, дело не только в традиционном презрительном отношении со стороны китайских ученых-схоластов к народным эпопеям, относящимся к неофициальной демократической литературе. Причины замалчивания «Сказа» в Китае на протяжении веков крылись в негативной оценке самих экспедиций как разорительных для казны и не принесших политического капитала.  Так оценил походы вступивший на престол новый император еще в 1424 г., а полный запрет на плавания был наложен практически сразу после седьмого из них. Развернувшаяся борьба между сторонниками самоизоляции Китая и их противниками завершилась победой первых и уничтожением огромного количества архивных документов походов, посему ряд сведений, в частности, о судах флотилии, их разновидности, размерах и вооружении, сохранился только в романе. Впоследствии, начиная с середины XVII в. после завоевания страны маньчжурами было естественным не поощрять популярность произведения, прославляющего могущественные экспедиции завоеванной страны. Глубинная причина долгое время недостаточного внимания в мире к походам флотилий Чжэн Хэ, грандиозным по длительности и во много раз превышавшим европейские по масштабам, состояла в их малой «результативности» — они не завершились колонизацией чужих земель и соответственно, не изменили карту мира.

Подлинный интерес к вкладу Китая в историю международных, в том числе торговых, связей в регионе Индийского океана и западней, начал пробуждаться внутри страны в русле патриотического подъема рубежа XIX-XX вв. Образованнейший литератор того времени Юй Юе считал, что «эта эпопея по фантастичности вымысла превосходит «Путешествие на Запад», но при этом отличается  раскрепощенностью  и свободой литературного стиля,  и по своей мощи, казалось, превосходит другие произведения», он выразил недоумение по поводу непопулярности «Сказа». После движения «4 мая» 1919 г. на волне всплеска интереса к средневековым народным повествованиям крупной формы, «Сказ» кратко упоминался в трудах прогрессивных деятелей китайской культуры, но в силу специфики их узко реалистического подхода и невысокой в целом литературоведческой подготовки, не был по достоинству оценен. В 1976 г. в Австралийском Национальном университете была защищена диссертация по «Сказу», а в 1986 г. к изучению места и роли «Сказа» обратился немецкий ученый проф. Родерик Птак. В КНР этап серьезного изучения этого романа как литературного произведения начался с середины 1980х гг. Последние два десятилетия ознаменовались всплеском систематических научных исследований романа в Китае и началом международного сотрудничества китайских и немецких ученых — регулярно издаваемые совместные сборники и даже проведение международной конференции по роману в 2018 г., в которой и мне удалось принять участие.

К тому времени прошло уже пять лет как я, достав с полки бесчисленные пожелтевшие рукописные страницы набросков текста, погрузилась в перевод «Сказа». Так работа над этим сложным средневековым травелогом словно окольцевала начало и завершение моей научной карьеры. Не удивительно, что какие-то прежние концепции пришлось пересмотреть либо обогатить. Из них наиболее сложным стал миросозерцательный аспект, а именно — явленное в романе отношение китайцев к внешнему миру. Именно оно определяло отмечаемые и историками, и литераторами разные цели и итоги морских экспедиций китайцев и европейцев в эпоху открытия миров.

Общим в произведениях того времени было прославление величия правителей и мощи страны, что прослеживается и в «Сказе», и в «Лузиадах». В эпопее Ло Маодэна герои-флотоводцы возглашали цели экспедиций фразой «умиротворить иноземцев, добыть драгоценность», под которой подразумевалась наследственная императорская печать. Первая часть формулировки вполне соответствовала стремлению узурпировавшего трон императора Юнлэ «показать, сколь богат и могущественен Китай», именно так сие намерение было означено в императорских указах и хрониках экспедиций (а в XVII в. закрепленному в «Истории [империи] Мин»). Большинство историков, в том числе и российских, оценивали задачи экспедиции Чжэн Хэ как достижение «верховного сюзеренитета китайского монарха над заморскими странами» путем сочетания дипломатических шагов с вооруженным давлением, восстановление подорванной системы вассалитета стран региона Индийского океана и укрепление позиции Китая на торговых путях (см. Бокщанин А. А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI в., М., 1968). Спецификой этой стратегии являлся принцип китаецентризма, с древности служивший идеологическим обоснованием внешней политики Китая. Герои «Сиянцзи» мыслят категориями конфуцианского философа Мэн-цзы (IV-III вв. до н.э.) о долге правителя: «Управлять Китаем и держать в повиновении иноземцев всех четырех сторон света». В романе Чжэн Хэ разъясняет заморину-правителю Каликута: «Место Китая в центре, дабы управлять и держать под контролем все вокруг, а место инородцев вовне, дабы служить центру». Ту же мысль он втолковывает султану Адэна: «… варвары всегда подчинялись Китаю как сыновья отцу, это исконное деление от природы». Флотоводцы в «Сказе» неоднократно заявляют, что не имеют намерений завоевать (в смысле колонизировать, присоединить к своей стране!) чужие земли, их страна самодостаточна, ведь она — центр Вселенной. Но при этом они неуклонно требуют от каждой из посещенных стран подачи капитуляционной грамоты для флотоводца и вассальной — для императора. Иными словами, взаимоотношения с «варварами» оформлялись Китаем в рамках конфуцианских церемоний, конкретно — формального подчинения низших высшему, столь же обязательного как приезды иноземных правителей с дарами на поклон к китайскому императору. Мореплаватели в романе не только символически, но и фактически дают санкцию на правление местным правителям либо лишают их этого права в наказание за сопротивление, вооруженным путем поддерживают законного наследника в борьбе за престол в Самудре. Во время пребывания в Малакке китайские мореходы даруют ее правителю титул князя-вана, а стране присваивают статус государства (факт, имевший место в истории).

Насыщение «Сказа» батальными сценами явно призвано продемонстрировать величие и всесилие китайской флотилии. Автор не ограничился описанием трех реальных вооруженных инцидентов в Самудре, Палембанге (оба на Суматре) и на Цейлоне.  Батальные сцены занимают 58 глав из ста, большинство их является плодом авторской фантазии и выстроено в традиционной манере предшествовавших рыцарских эпопей типа «Речных заводей» и «Троецарствия». В то же время Ло Маодэн ввел в травелог новаторские описания морских сражений с использованием появившейся к моменту создания эпопеи военной техники (мины «водяная бомба»). А чего стоит великолепное описание битвы китайского войска с местными воинами на слонах! Известно, что слоны участвовали почти во всех крупнейших битвах древности, возможно, и средневековья. Соответственно обученные, с металлическими щитами на лбах, с укрепленными на спинах башенками, в которых прятались стрелки из луков, слоны, предварительно разъяренные и опоенные алкоголем, всесокрушающей лавиной устремлялись в бой. Управлял слоном один боец-корнак, который заостренной железной палкой с крюком у конца гнал живую «тяжелую артиллерию» на прорыв вражеских построений (индийцы во все времена были лучшими корнаками). Любопытно, как именно Ло Маодэн описал приемы борьбы против разъяренных чудовищ: его герой «попробовал что есть мочи ударять мечом по слоновьим бивням. Это сработало! Почему? А потому, что бивни хоть и длиннющие, да корни у них неглубокие, от сильных ударов ломаются, что весьма чувствительно для слонов. Взревев от боли и поднимая столбы пыли, животные бросились бежать куда глаза глядят» (гл. 54). Автор «Сказа» явно со знанием дела описывал боевые схватки, так, ему было известно, что бивни, не участвующие в пережевывании пищи и использующиеся в основном как вспомогательное орудие для подвижного хобота, пронизаны нервными окончаниями, и удар по ним крайне болезнен. Батальные сцены на суше и на море, массовые сражения и изобретательные индивидуальные схватки давали Ло Маодэну еще и возможность развлечь читателя.
Сложнее обстоит дело с как бы второстепенной задачей экспедиций — разыскать следы свергнутого Юнлэ в 1402 г. своего племянника, которого подозревали в бегстве из страны, причем с государевой печатью. Упоминание об этом присутствует в «Истории [империи] Мин», хотя слабо подкрепленные документами поиски печати вряд ли могли стать целью столь крупномасштабных походов, о чем говорит в романе император: «ради куска яшмы мы не станем посылать войска в далекие края» (гл. 9). Существенен сам факт переосмысления Ло Маодэном фигуры похитителя печати: по его версии в романе, печать была похищена свергнутым и изгнанным в 1368 г. последним ханом правившей почти столетие в Китае монгольской династии Юань. Во-первых, это был намек на новую в то время угрозу Китаю со стороны монголов для придания эпопее патриотического звучания: изменение трактовки событий переносило акцент с дворцового переворота на общенародную борьбу с внешним врагом. Кроме того, поиск печати стал в романе удачным художественным приемом, почти детективным ходом.
Теперь об экономическом аспекте установления вассальной зависимости, которая включала выплату дани, а желательно и даров. «Сказ» пестрит подобными списками, причем в них автор включил товары, реально служившие предметом торговли между Китаем и странами посещенного флотилией ареала: золото, драгоценные камни (из Индии — рубины сапфиры изумруды, аквамарины, редкий голубой жемчуг), ткани, фарфор, специи, благовония, лекарственные деревья и травы. О тканях хочется сказать особо, и не только потому, что идентификация их по китайской транскрипции доставила немало мук при переводе, но и в свете того, что они являлись весьма репрезентативным предметом торговли для той эпохи. Особо много тканей китайцы привозили из Индии, славившейся своими хлопчатыми тканями ручного плетения отчасти благодаря высочайшему искусству ткачей, а отчасти — натуральным волокнам растительного происхождения: волокна ананаса, джута, капка — бенгальский капок в Китае называли шелковым хлопком, шелк из него считался особо изысканным и был гораздо дешевле китайского. В списках дани в романе неоднократно фигурирует набивной ситец (название происходит от санскритского слова ситрас-пестрый) — эта легкая хлопчатобумажная ткань появилась в XI в. именно в Каликуте и упоминалась в индийской литературе как гладкоокрашенная или набивная ткань с рисунком лотоса. Из Бенареса завозили атлас и роскошную парчу чандери, узоры которой создавались путем вплетения золотых или серебряных нитей, а также считавшуюся лучшей в мире тончайшую белую кисею бетиль и знаменитый  муслин ручного прядения — Марко Поло в XII в. сравнивал его с тончайшей паутиной. И конечно, везли белую полотняную ткань известную в Бенгалии под английским названием синабафос. Примечательно, что в списки даров и дани, приведенные в «Сказе», входят не только редкости и драгоценности, но и такие товары, как белый воск, малаккское олово и булат, являвшиеся сырьем для бурно развивавшихся в то время китайских ремесел. Подобно европейским мореплавателям, флотилии Чжэн Хэ должны были расчистить на морских путях достойное место для китайской торговли. Не случайно, основываясь на записках участников экспедиций, Ло Маодэн живописует создание в Малакке торговой фактории.

В травелоге четко прослеживается и еще одна, не менее важная миссия флотилий, задекларированная в установленной Чжэн Хэ в Чанлэ стеле (1431 г.) — демонстрируя совершенство собственной культуры и добродетели, оказать благотворное воздействие на нравы иноземцев-варваров и тем привлечь их к великому Китаю. Подобный постулат имел корни в древних канонах: Конфуций говорил, что если в стране спокойно, то «жителей дальних земель, которые неподвластны, можно было бы приблизить к себе с помощью вэнь-культуры и добродетели». В эпопее Ло подобную мысль не раз выражают и сами флотоводцы, и с благодарностью высказывают в капитуляционных грамотах местные владыки. Вот отрывок из весьма репрезентативной грамоты заморина — правителя Каликута: «Словно весеннее тепло напитало наши чувства, ваше совершенное правление обтесало нас, как точильный камень. Некитайские народы получили новый календарь, наступила эра, озаренная божественным светом; с тех пор, как было установлено единообразие оси колесниц и иероглифов [имеется ввиду реформа Цинь Шихуана (III век до н.э.) — создателя единой централизованной империи], повсюду подули ветры человеколюбия и милосердия. Мы, слабые и лишенные талантов обитатели дальних окраин, удостоились вашего внимания и заботы и благодарны за императорские милости» (гл. 61).  Все это позволило одному из рецензентов «Сказа» проф. В. В. Малявину заключить: «Его герои не столько открывают мир, сколько привносят в него заведенный у себя порядок», называя этот процесс «культурной колонизацией»: «Все дело в том, что правителей империи не интересовал мир как он есть, да они и не могли представить какой-то отдельный от них «объективный» мир. Для китайцев внешний мир есть только оборотная сторона сознания, и одно не существует без другого» [1].

И наконец, подробней о жанре произведения как травелога. Тут не обойтись без сопоставления «Сказа» с европейским средневековым «романом дороги», и наиболее подходящим объектом мне представляется поэма «Лузиады». Оба произведения посвящены военным походам, а благодаря единому композиционному стержню — дороге — и значительному количеству этнографических и географических сведений принадлежат к жанру травелогов. Ло Маодэн выстраивает некий обобщенный маршрут, пытаясь вместить в него наиболее значимые события всех семи экспедиций 1405-1433 гг., сведенных им в одну протяженностью в восемь лет. Камоэнс также не ставил задачей последовательно пройти по маршруту Васко да Гамы до Индии, он встречается со своими героями в середине пути, у Мозамбика, так как ему важнее было сосредоточить внимание на том участке плавания, где да Гама был первооткрывателем.

Ло Маодэн — первый средневековый автор в Китае, основывавший роман-эпопею о путешествиях на этно-географических трудах, прежде всего, на опубликованных по окончании походов записках участников экспедиций, из которых он черпал скрупулезно приведенные в романе описания местности, занятий жителей, законов, нравов и обычаев канувших в лету султанатов и эмиратов, стран и политий, вплоть до внешности туземцев и их одеяний. В этом плане Ло Маодэн шел тем же путем, что и европеец Л. Камоэнс, использовавший в поэме материалы из трудов современных ему историков Жуана ди Баруша и Лопе ди Кастанеда о португальских открытиях и завоеваниях в Азии.

И эпопея Ло Маодэна, и поэма Камоэнса создавались в период взлета науки и необыкновенно возросшего интереса к естественно-научным знаниям. Ло Маодэн, стремясь восславить техническую мощь своей страны, развитие кораблестроения, литья металлов и различных ремесел, приводит данные о размерах и конструкции кораблей, выплавке в печах нестандартных громадных якорей с указанием их формы и размеров. Китайские исследователи романа не раз подчеркивали неслучайно точное совпадение вышеуказанных фактов с теми, что скорей всего значились в трудах XV-XVI вв. Ло Маодэн вставляет в роман известные в то время естественно-научные сведения (например, опреснение соленой воды, от которой заболевают мореплаватели). Л. Камоэнс в «Лузиадах», использовав труд современника «Очерк о небесной сфере» и теорию Птолемея, приводит данные о строении вселенной, а в описании смерча на море подмечает, что поднятая в облако соленая морская вода выпадает пресным дождем.

При всем при том документальный травелог Ло умело вставлен в мифологическую фантазийную рамку — из 27 стран, посещение коих описано в романе относительно подробно, пять являются вымышленными. В этом плане представлявший картину мира китайский роман ХVI в. недалеко ушел от западноевропейской литературы того периода. В энциклопедии французского монаха Готье из Меца «Картина мира» (сер. ХШ в.) сведения об астрономии, географии и естественных науках перемежаются с рассказами о «чудесах мира» — острове мужчин, реке Шабаш, перестающей течь по субботам и т.п. Камоэнс также перемежает реальные факты с мифологией: его герои, как и китайские мореплаватели, посещают Страну женщин, встречают племя, питающееся лишь запахом цветов.

И в китайском, и в европейском травелогах покоряющим стихии и иноземные армии флотоводцам способствуют божественные силы — неважно, буддийские и даосские святые, или языческие боги. И «Сказ», и «Лузиады» открываются обширным «Прологом на Небесах». Ло Маодэн дает нерешительному флотоводцу в качестве сопровождающих: Государева советника — получившего земное воплощение будду Дипанкара, Небесного наставника — потомка основоположника даосизма Чжан Даолина вместе с находившимися в его подчинении четырьмя небесными полководцами, не говоря уже о множестве святых, благоприятствовавших строительству флотилии и победе над стихиями и чужеземными магами. Среди них: богиня Мацзу — повелительница водной стихии, она дарит флотоводцам небесный фонарь и волшебный свет на мачтах во время шторма (это зеленое сияние — «огни святого Эльма» — упомянуто и в поэме Камоэнса), святые-покровители плотников и ремесленников и многие другие. Рядом с героями поэмы Луиса Камоэнса активно действуют Нептун, Венера, Вакх и пр., покровительствуя либо противодействуя мореплавателям. Порой мифологическая линия отягощает повествование этих травелогов, однако она же оживляет и украшает их сухую документальную часть.

Новую стилистику травелога рождало смешение стилей, сплетение разных языковых пластов: разговорный язык байхуа, обогащенный жаргонизмами и диалектизмами, пословицами и поговорками (отдельные загвоздки на неисповедимом пути перевода) сочетался с возрастающей долей классического письменного вэньяня. Не говоря уже о том, что в соответствии с традиционным построением средневековой эпопеи, в «Сказе» множество поэтических вставок: это и сочинения самого автора, и стихи знаменитых поэтов предшествующих эпох, прекрасно переведенные выдающимся переводчиком китайской классической поэзии Сергеем Торопцевым (1940-2025).

В «Сказе» перемежаются различные эстетические категории: гротеск и площадной фарс как дань народной смеховой культуре разряжают и оттеняют риторико-героический пафос произведения. В этом ключе замечательны сцены совращения флотоводцев-евнухов в Царстве женщин. Вот отрывок о соблазнении Чжэн Хэ самой правительницей: «Она еще крепче вцепилась в Саньбао, приблизила к себе его лицо —  однако ни о чем не догадалась; сбросила с него парадную шапку  — всё еще ни о чем не догадалась; сняла обувь — по-прежнему ни о чем не догадалась; стащила верхнюю одежду — и тут ни о чем не догадалась; стянула исподнее — так ни о чем и не догадалась…. Видит — кожа белая как снег, гладкая и блестящая, словно яшма. …Она еще сильнее распалилась, крепче прижалась к господину и, шепча «Милый, милый», приблизила к нему свои сладостные уста… Она всё ждала, что господин даст волю рукам, но он оставался безучастен. Тогда государыня сама стала щупать-шарить, но на переднем дворе не отыскала столб, держащий небосвод, зато за воротами — пруд разливанный» (намек на то, что вместо семяизвержения у евнухов начиналось мочеиспускание) (гл. 46).

Легкое вкрапление в текст средневекового «Сказа» архаической лексики («допрежь всего», «с мудрейшими алкая вровень встать…», «рассиялись солнце, луна и пять планет…», «пали обильные росы …»), насколько известно переводчику, вызвало неоднозначную реакцию читателей, но это уже вопрос вкуса.

В целом, мировая премьера одного из весьма значительных произведений китайской средневековой литературы состоялась.

Боревская Н. Е., китаевед, д.и.н.,
член Европейской Ассоциации китаеведения

_____________ 

1. Cм. Владимир Малявин. «Ныне положение на востоке угрожающее». О средневековом китайском романе про поход Чжэн Хэ в Западный океан // Горький