эссе
К истории вопроса, или – Тренды решают всё
Англия, XVII век, Новое время. Ранний период торжества разума и научного эксперимента. Эмпирический метод познания мира, утвердившись в философской мысли, решительно теснит религиозный диктат — и без того ослабленный Ренессансом, — пробуждая в учёных неутомимую жажду подчинить сотворённую Всевышним природу силе человеческого разума. Рационализм отныне не просто инструмент познания, но мировоззренческий ориентир эпохи.
Основоположники эмпиризма Фрэнсис Бэкон, Джон Локк, Исаак Ньютон и другие крупнейшие мыслители Нового времени становятся движущей силой научной революции. Благодаря ей совершаются знаменательные открытия в области физики, механики, математики и прочих точных и естественных наук, которые в тот самый период и формируются как науки в современном понимании этого слова.
Великие философы-эмпирики провозглашают новые для своего века ценности (в противовес старым, «традиционным», зиждущимся на богословии как репрессивном орудии инквизиции). Главной среди новых ценностей становится рациональный, научный подход к изучению мира, включая природу самого человека. Вслед за Аристотелем Джон Локк — один из наиболее влиятельных теоретиков либерализма в истории мировой философии — провозглашает новорождённого человека «чистой доской» (лат. tabula rasa), не обладающей никакими врождёнными идеями, и утверждает: всё знание и понимание жизни формируется только путём чувственного опыта.
Теория Джона Локка и другие смелые идеи Нового времени были подхвачены, осмыслены и по-своему переработаны следующим, ещё более значимым поколением — теперь уже французских философов-революционеров: Вольтером и Жан-Жаком Руссо. С них-то и начинается эпоха Просвещения, приведшая передовой западноевропейский менталитет к осознанию необходимости всеобщей эмансипации. В социально-политическом смысле эпоха Просвещения становится своеобразным мостом между английской «Славной революцией» 1688–1689 годов и Великой французской революцией, увенчавшей XVIII столетие своим терновым венцом и одновременно — открывшей широкую и длинную дорогу к научно-техническому прогрессу, классовому равенству, западной демократии и первой волне феминизма.
Эпоха Просвещения приходится как раз на то время, когда в Европе назревает острейший кризис абсолютизма и феодализма, а ранний капитализм, напротив, только набирает обороты. Идеологически направленная на разрушение устаревшей феодальной монархии, мощнейшая французская философия того периода своими прогрессивными идеями подготавливала почву к установлению нового буржуазно-демократического строя, охватывая широкие слои европейской интеллигенции и оказывая решающее влияние на все сферы духовной жизни: науку, социологию, политэкономию, педагогику, этику, литературу, искусство. Побеждающая буржуазная эпоха окончательно ставит светские проблемы во главу угла, оставляя церковные догмы на периферии общественной жизни. Воспитанием нового просвещённого человека теперь занимаются не духовники, а философы-моралисты. Среди них одни сохраняют верность идеалистическим позициям, другие же ревностно отстаивают материалистические взгляды.
Особую роль в перевоспитании западноевропейского общества сыграли идеи Жан-Жака Руссо, который провозглашает «возврат к природе» и делает первые (пусть местами и противоречивые) шаги в сторону последующего установления социального равенства полов, или, выражаясь языком современности, — к гендерному равенству.
Несмотря на то, что воспитание женщины, согласно педагогической системе Руссо, всё ещё предполагает иную цель, нежели воспитание мужчины, уготавливая ей лишь традиционную роль матери и жены, призванной угождать и быть полезной, он в своей «Юлии, или Новой Элоизе» проповедует идею, значительно опережающую дух времени. Это идея о праве женщины свободно выбирать спутника жизни, следуя зову сердца, а не расчётливому родительскому выбору.
Ещё провокационнее проблему социального бесправия женщины ставит в своём романе «Монахиня» Дени Дидро, срывая покров святошеской нравственности с тёмной стороны изолированной от мира и правосудия монастырской жизни и провозглашая неотъемлемое право женщины самой определять свою судьбу.
В рамках литературы и искусства эпохи Просвещения сосуществовали, взаимодействуя и борясь между собой, несколько художественных направлений: просветительский классицизм, реализм и сентиментализм. Каждое из этих направлений имело свои особенности, но их объединяли единые идейно-художественные черты.
Прогрессивные изменения в концепции общепринятой морали становятся первыми предпосылками к будущей женской эмансипации и значительно преображают женские литературные образы. Героини просветительских романов демонстрируют куда более сложные, противоречивые и свободолюбивые натуры, чем идеализированные, возвышенные и в то же время — плоские и бессловесные Беатриче и Лауры, пригодные лишь на роль муз, случайным образом вдохновивших чужой гений привлекательностью внешней формы. В отличие от них, новые героини эпохи Просвещения обретают голос и проводят читателя через собственную историю — пусть и рассказанную устами мужчин, сквозь призму всё ещё андроцентричного мировосприятия.
Героиня выходит на первый план
Литература эпохи Просвещения сосредотачивается на проблемах морали и нравственности, стремится через художественные образы персонажей по-новому сформировать представление о добродетели и пороке, переосмыслить многие, на тот момент общепринятые, понятия. Сильнее всего в ней социально-философская составляющая, тогда как художественная форма повествования призвана прежде всего проиллюстрировать прогрессивные философские идеи, преображая мировоззрение читателя. Оттого художественные произведения писателей-моралистов того периода по большей части публицистичны — порой даже в ущерб художественному совершенству.
Отождествляя человеческую природу с естественным стремлением к жизни, свободе и счастью, французские просветители, в противовес потерпевшей историческое поражение церковной догматике и религиозной аскезе, провозглашают «невинные радости и искренние добродетели».
Руссо, Дидро, Прево, Лакло и другие классики XVIII века значительно видоизменяют понятие женской нравственности, превращая своих литературных героинь из «фоновой картинки» в главных действующих лиц, подчиняющих себе все прочие второстепенные персонажи, включая тех, что являют собой пресную, набившую оскомину «чистую» добродетель.
Познавая эти сильные, прогрессивные и куда более реалистичные натуры, читатель вслед за автором детально изучает особенности их мышления и поведения, с головой погружается в хитросплетения их судеб, оценивает неоднозначность их объёмного внутреннего мира, в котором теперь соединяются и свет, и тень, а рулевым становится их собственная воля. При этом идеалистическое представление о женщине всё ещё оказывает существенное влияние. Так, например, отличительной чертой героинь просветительских романов по-прежнему является непременная внешняя красота. Французский писатель-республиканец XIX века Антуан Фошери писал об этом: «Плоть и душа едины в красоте и безобразии. В соответствии с идеями платонизма, истинная красота неотделима от идеи добра и настолько тесно связана с ней, что достаточно назвать героиню добродетельной, чтобы стало ясно, что она обладает также и физической красотой».
В плеяду наиболее ярких женских образов просветительской литературы вошли главные героини двух программных романов эпохи — уже упомянутая «Юлия, или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо и «История кавалера де Грие и Манон Леско» Антуана Франсуа Прево. Притом два этих женских персонажа во многом противоположны, их даже условно можно назвать антагонистками.
Две Элоизы
Из-за необычайной популярности «Новой Элоизы» швейцарские сельские пейзажи войдут у современников Руссо в большую моду. Именно на таком пасторальном фоне — символе чистой, первозданной природы человека, — разворачивается сентиментальная история любовного мезальянса, изложенная автором в эпистолярном жанре. Формат переписки двух несчастных влюблённых в искусных руках мастера становится достаточным для полного раскрытия характеров героев, их взаимоотношений, размышлений и глубинных переживаний.
Хрестоматийный сюжет общеизвестен. Два любящих сердца разделяет непреодолимая пропасть кассового неравенства: прекрасная и добродетельная дочь барона д’Этанжа Юлия не может избрать спутником жизни своего учителя, молодого человека по имени Сен-Пре, который имеет плебейское происхождение, но при этом одарён развитым интеллектом и пылкостью благородной души.
Однако само название — «Новая Элоиза» — логично предполагает наличие «старой». И о том, что у героев знаменитой истории были реальные прототипы, на сегодняшний день знают уже далеко не все, тогда как для современников Руссо это не составляло никакой тайны. Речь идёт о трагически завершившемся романе средневекового аббата Пьера Абеляра со своей ученицей, семнадцатилетней племянницей каноника Фульбера Элоизой, славившейся незаурядной красотой, умом и тягой к знаниям. Воспылав взаимной страстью и вступив с ней в недозволенную связь, увенчавшуюся рождением ребёнка и вынужденным тайным браком, Абеляр надеялся скрыть эту скандальную историю от духовенства, чтобы продолжить богословскую карьеру. Однако разъярённый отец обесчещенной девушки приказал слугам насильственно оскопить обидчика, лишив его не только мужского достоинства, но и возможности продвижения по карьерной лестнице — по канону евнух не мог занимать высокие должности в лоне Католической церкви. После этого несчастная Элоиза была отправлена доживать свои дни в монастыре, а сам Пьер Абеляр, тяжело переживавший обрушившийся на него позор, принял постриг, став простым монахом в аббатстве Сен-Дени.
Нетривиальная мелодрама XII века стала необычайно популярной ещё у современников Абеляра благодаря обнародованной им «Истории моих бедствий» и последовавшей затем переписке двух влюблённых, которая стала своеобразным продолжением этой средневековой «мыльной оперы».
История Абеляра и Элоизы настолько прочно вошла в историю западноевропейской культуры, что держалась притчей во языцех и шесть веков спустя, в эпоху Просвещения, и Руссо позаимствовал из средневекового сюжета не только саму любовную линию, но и форму обмена письмами.
«Имя Абеляра Руссо не внёс в название своего романа — вероятно потому, что тот отличался себялюбием и когда лишился, изувеченный, возможности быть мужем Элоизы, заточил её — против её воли — в монастырь, тогда как Сен-Пре, потеряв надежду обладать Юлией, склоняется перед всеми её решениями. Жалея Элоизу, Сен-Пре утверждает, что “её сердце было создано для любви, Абеляру же… столь же чужда была любовь, как и добродетель”. Надо полагать, таково мнение и Руссо», — пишет об этом советский литературовед И.Е. Верцман в предисловии к легендарному роману. Иными словами, сюжету трагически завершившейся запретной любви Руссо придал новое, современное ему прочтение.
Юлия и Сен-Пре страстно влюбляются друг в друга. Юлия дарит своему возлюбленному первый поцелуй, однако её добродетель не допускает близости с мужчиной, не скреплённой брачными узами, хотя она знает, что её отец никогда не даст согласия на свадьбу с бедняком «без роду и племени». Юлия пишет возлюбленному: «Возьми суетную власть, друг мой, мне же оставь честь. Я готова стать твоей рабой, но жить в невинности, я не хочу приобретать господство над тобой ценою своего бесчестия». Сен-Пре же отвечает: «Чем более я тобою очарован, тем возвышеннее становятся мои чувства».
Тем не менее любовь и страсть в конце концов берут своё, и Юлия соглашается на ночные свидания со своим избранником — они становятся любовниками. «Не понимая, что я творю, я выбрала собственную гибель. Я обо всём забыла, думала только о своей любви. Я скатилась в бездну позора, откуда для девушки нет возврата», — ужасается своему смелому поступку Юлия. Для общества XVIII века такой шаг со стороны добродетельной девушки абсолютно недопустим, и Руссо открыто бросает вызов общественной морали и вкусу. В его понимании победа чувств над нравственными догмами совершенно естественна, она заложена в самой природе человека. Потому и любовь двух чистых, благородных сердец, переросшая в недозволенную интимную связь, происходит на лоне дивной альпийской природы, не ведающей церковного гнёта. В этом для Руссо и заключается возвращение человека к своим корням, к естественности. И в романе в противовес этой естественности представлено превратное представление о долге, которое разлучает влюблённых навсегда, приводя к драматическому финалу.
Сен-Пре уговаривает Юлию бежать с ним, но она отказывается, потому что таким поступком «вонзит кинжал в материнскую грудь» и «огорчит лучшего из отцов». Разгневанный отец Юлии, узнав о её недостойной связи с Сен-Пре, разлучает их вопреки уговорам благородного англичанина, сэра Эдуарда, который становится другом Сен-Пре после их не состоявшегося поединка из ревности. Сен-Пре отправляется в изгнание следом за своим другом, а место законного, но ни капли не любимого супруга занимает де Вольмар — знатный и состоятельный старый друг барона д’Этанжа. Подчиняясь законам общества, в котором она воспитана, Юлия отказывается от надежды на личное счастье, смиряется со своей горькой участью и покорно выходит замуж по выбору родителя. В браке с де Вольмаром рождается двое сыновей. Выбрав путь добродетели, Юлия осуждает свои прошлые грехи и на словах благодарит мудрого отца, который вовремя наставил её на путь истинный.
Но сердцу всё же не прикажешь. Спустя несколько лет бывшие любовники снова встречаются, и между ними, казалось бы, завязывается только нежная дружба. Но трагический случай расставляет всё на свои места. Спасая сына от утопления, Юлия смертельно простужается и в свой последний час признаётся Сен-Пре, что всю жизнь любила только его. Оказавшись в безвыходном положении, застряв между навязанным долгом и истинными чувствами, молодая, красивая женщина воспринимает предстоящую смерть с радостью и облегчением: для неё это единственный способ навсегда избавиться от невыносимых мук. «Я ценою жизни покупаю право любить тебя любовью вечной, в которой нет греха, и право сказать в последний раз: “Люблю тебя”…»
Как бы слезливо и наивно ни воспринималась в наш циничный век рассказанная Руссо история, как бы инфантильно ни выглядели её всё ещё идеализированные герои, мы и сегодня вполне способны оценить прогрессивную смелость автора, соединившего чистую добродетель с «грехопадением» и полностью оправдавшего последнее врождённым правом женщины на естественный выбор.
Другая сторона той же медали
Контрастным, по сравнению с чистым образом Юлии и её возвышенной историей любви, выглядит сюжет романа Антуана Франсуа Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско». Недаром откровенное, будоражащее фантазию изображение бурлящей роковой страсти современники Прево посчитали безнравственным, требуя сжечь непотребную книгу. Впрочем, карикатурная относительность культурно-нравственных общественных устоев такова, что уже в XX веке роман Прево, напротив, ругали за излишнее морализаторство. Тем не менее уже в своё время скандальный роман обрёл небывалый успех и по сей день остаётся жемчужиной мировой литературы, которая читается легко и с интересом.
Известный исследователь творчества Прево Жан Сгар назвал роман «шедевром двусмысленности». Оттого его героиня куда интереснее Юлии, всё ещё излишне выхолощенной «чистой добродетелью». Женщина распутная и порочная, Манон Леско увлекает своего любовника, кавалера де Грие, в бесконечные авантюры ради наживы, лишает его благородства, делает мошенником. В то же время она нежная, живая, кокетливая и своей яркой противоречивостью вызывает неизменную симпатию у читателя. Кроме того, она необыкновенно красива и грациозна — как и положено героине классического просветительского романа.
Роковая история порочной любви происходит в эпоху Регентства (1715–1723), когда во французском обществе царит изрядное распутство. Так что на общем фоне пара Манон и де Грие не выглядит вопиюще порочной. Наоборот, они симпатичны читателю тем, что, по крайней мере, испытывают искренние, сильные чувства друг к другу, которые заставляют обоих преодолевать любые препятствия.
Де Грие, умственно одарённый семнадцатилетний юноша из богатой семьи знатного происхождения, оканчивает курс философии в Амьене и после блестящей сдачи экзаменов собирается возвратиться к отцу, чтобы продолжить обучение в Академии. Но все планы рушит внезапная встреча с юной обольстительницей Манон Леско. Она умоляет юношу спасти её от насильственного пострига в монастыре, который уготавливают ей родители за ее необузданную тягу к земным удовольствиям. Потеряв голову от красоты Манон, пылкий шевалье решается бежать с ней и тайно обвенчаться, но в итоге не происходит даже тайного брака — пара предаётся роковой, всепоглощающей греховной страсти и начинает сожительствовать без благословения Католической церкви.
Однако за длительным периодом взаимной любви следует разочарование и разлука. Манон Леско изменяет возлюбленному ради денег с неким господином де Б., который, дабы избавиться от опасного соперника, сообщает отцу де Грие о местонахождении и порочном образе жизни его сына. Молодого человека силой увозят домой, он снова берётся за ум и готовится принять духовный сан, но страсть к бывшей любовнице вновь одерживает верх, и он возвращается к Манон. Сожительствуя весь долгий период их разлуки с господином де Б., та выуживает у своего содержателя крупную сумму денег, на которую воссоединившиеся влюблённые надеются безбедно прожить несколько лет. Но случается несчастье, и пожар уничтожает все их средства к существованию. Манон Леско и кавалер де Грие окончательно сбиваются с пути и пускаются во всевозможные авантюры.
Брат Манон обучает де Грие шулерству за игорным столом, и это быстро делает их снова богатыми. Они живут в Париже на широкую ногу, не заботясь о завтрашнем дне и предаваясь всевозможным удовольствиям, без которых Манон не мыслит своего существования. Мошенничество, разорение, обман, побег из тюрьмы и дома призрения — изменчивая судьба швыряет героев из одной передряги в другую, пока наконец очередная измена Манон ради денег окончательно не приводит её за решётку с последующей ссылкой в Америку.
Тут-то и проявляется вся сила истинного чувства, которое словно очищает обоих героев от всех их многочисленных пороков и прегрешений. Де Грие следует за Манон в ссылку и пытается обвенчаться с ней вопреки воле местного губернатора, который прочит красотку за своего племянника. После дуэли с соперником гонимые влюбленные снова вынуждены спасаться бегством, которое на этот раз оказывается для них последним. Не выдержав выпавших на её долю испытаний, Манон Леско — как и Юлия — смертельно заболевает, а де Грие едва переживает её безвозвратную потерю. Таким образом, в обоих знаменитых романах, пусть и во многом противоположных, одна только смерть является убежищем естественной, но не благословлённой обществом страсти, которой не находится места на земле в условиях религиозных и классовых предрассудков.
Образ непостижимой Манон Леско до сих пор во многом остаётся загадкой. Возможно, он получился у Прево именно таким потому, что талант художника в нём нечаянно победил философа-моралиста, — так же как великий художник невзначай на обе лопатки положил скучного морализатора и внутри Льва нашего Николаевича при создании так и не покорившегося своему автору образа Анны Карениной. Сам же Прево утверждал, что «сочинение обнажает все опасности, которые несёт с собою распутство», и так оценивал своих главных героев: «Хотя оба они весьма распутны, их жалеешь, ибо видишь, что их разнузданность происходит от слабоволия и от пыла страстей, и что они к тому же внутренне сами осуждают своё поведение и признают, сколь оно предосудительно».
Александр Дюма-младший, которого во многом именно роман Прево вдохновил на создание «Дамы с камелиями», считал, что, в отличие от представителей развратного общества эпохи Регентства, присутствующих в романе в качестве второстепенных персонажей, сама Манон Леско — вечный женский образ, который не устаревает и всегда остаётся актуальным: «Ты — юность, ты — чувственность, ты — вожделение, ты — отрада и вечный соблазн для мужчины. Ты даже любила — насколько может любить подобная тебе, то есть любила, желая получить от любви только удовольствие и выгоду. Едва только приходилось чем-нибудь пожертвовать — ты уклонялась от этого».
А Ги де Мопассан в предисловии к очередному переизданию романа так отзывался о Манон: «Самая женственная из всех, простодушно-порочная, вероломная, любящая, волнующая, остроумная, опасная и очаровательная. В этом образе, полном обаяния и врождённого коварства, писатель как будто воплотил всё, что есть самого увлекательного, пленительного и низкого в женщинах. Манон — женщина в полном смысле слова, именно такая, какою всегда была, есть и будет женщина».
Сделали больше, чем задумывали
Два противоположных женских образа, созданных талантом крупнейших писателей эпохи французского Просвещения, оказали колоссальное влияние на европейскую историю литературы и искусства.
Образ Манон Леско в последующих веках зажил собственной, отдельной от романа жизнью, воплощаясь в новых жанрах и прочтениях: ей посвящали балеты, оперы, стихи, песни… В этом она практически сравнялась с другим, столь же роковым и легендарным образом эпохи Просвещения — цыганкой Кармен Проспера Мериме.
«Юлия, или Новая Элоиза» сделала Швейцарию в конце XVIII века необычайно популярной среди высшего европейского общества, а руссоистский культ сельской жизни прочно вошёл в систему мировоззрения его последователей. Во многом благодаря роману Руссо начинает меняться отношение к взаимоотношению полов, которое теперь воспринимается как естественный голос природы, а не греховные «путы дьявола», и женщина из безмолвной тени и «сосуда греха» постепенно начинает превращаться в полноценного социального актора.
В то же время это всё ещё мужской взгляд на женщину, и до признания равноправия полов ещё очень далеко.
Одна из основоположниц первой волны феминизма, английская писательница времен Великой французской революции Мэри Уолстонкрафт оценивала образ «Новой Элоизы» так: «Женщина же создана быть игрушкой для мужчины, его весёлой погремушкой, к которой он может обратиться всякий раз, когда, устав от дум, захочет, чтобы его развлекали». Таким образом, Уолстонкрафт вступила с Руссо в заочную дискуссию по поводу самой природы женщины, которую великий писатель-моралист, в силу принятых в современном ему обществе установок, всё ещё считал существом более слабым и легкомысленным.
Прево же в своём романе показывает нам лишь одну точку зрения на происходящее — взгляд кавалера де Грие, от лица которого ведётся повествование. Саму Манон Леско мы видим исключительно глазами героя-мужчины, который, несмотря на искреннее страстное чувство, склонен винить её в коварстве и перекладывать на неё весь груз вины и ответственности за собственные слабости и грехи. К слову, эта чудесная привычка благополучно перекочует через век в Викторианскую эпоху — помянем здесь добрым словом, например, «Тайну леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон или «Тэсс из рода д’Эрбервиллей…» Томаса Харди.
«Характер Манон практически целиком дан в рассказе о ней де Грие… Когда же героине предоставляется слово, она оказывается отнюдь не коварной изменницей, а искренне влюблённой женщиной, поставленной обществом в условия, превращающие её в игрушку в руках у имеющих власть и деньги мужчин, — утверждает исследователь французской литературы, профессор МГУ Наталья Пахсарьян. — Когда Манон, поневоле проведшая два года с господином де Б., предоставившим ей все средства для безбедного существования и разнообразных удовольствий, является на лекцию де Грие в Сорбонну и говорит ему — юноше, не способному обеспечить и обезопасить её, но нежно любимому — “Я хочу умереть, если вы не вернёте мне вашего сердца, без коего жить для меня невозможно”, когда в Америке, куда её сослали, она отказывается стать любовницей племянника губернатора, предпочтя побег со своим возлюбленным, она проявляет едва ли не большую силу характера, чем де Грие, и, вопреки “коварству”, “вероломству” и “предательству”, о которых говорит шевалье, безусловную верность своей любви».
И всё же, несмотря на сохранявшиеся у Руссо и Прево очевидные предрассудки своей эпохи, они, сами того не зная, через образы своих героинь сказали гораздо больше, чем думали, и сделали для раскрепощения женщины больше, чем могли предполагать. Революционность идей Руссо, осмелившегося поставить любовь между полами выше классовых предрассудков и традиционных представлений о женской добродетели, и художественная живость образа Манон Леско, стирающего классицистическое деление на чёрное и белое, безусловно, в числе первых легли в копилку последующей двухвековой женской эмансипации. Увы, и в наши дни, не на бумаге, а на практике, тяжёлый путь мировой цивилизации к гендерному равенству весьма далёк от завершения и будет требовать напряжённой борьбы прогресса и гуманизма против ретроградства и мракобесия ещё долгие десятилетия.