кинорецензия
«Лимонов, баллада об Эдичке», реж. Кирилл Серебренников;
Фильм «Лимонов, баллада об Эдичке» обитает в пограничной зоне между кино и театральным действом: здесь документальные факты растворяются в гротеске. Кадр за кадром зритель ловит себя на мысли: не превращается ли экран в кривое зеркало, где любые попытки удержать прошлое сталкиваются с его принципиальной невозможностью воссоздать. Красивая метафора могла бы быть, но тут важно подчеркнуть, что съемочная группа не работала над байопиком, а занималась совершенно другим кино. Это анатомия мифа, вывернутого наизнанку. Ставить знак равенства между персонажем Эдичкой и писателем Эдуардом Лимоновым не стоит. У меня есть некоторое ощущение манипуляции, когда использование известного имени просто удобнее и хайповее: можно брать знакомые мемы и выстраивать на их основе любые декорации по своему вкусу. Такое вольное использование материала развязывает руки. Ни за что ответственности можно не нести. Но не хочется так упрощать, ведь фильм получился все-таки ярким. (Кстати, после просмотра, поймал себя на сожалении о том, что не этот режиссёр снял фильм о Пушкине, который мы смотрели зимой 2025 года, у него бы было в разы больше шансов.)
Дело в том, что Серебренников конструирует нарратив из осколков воспоминаний, будто перелистывая потрёпанный том биографической серии «Жизнь замечательных людей» сквозь призму дадаистского коллажа, но через это разрушение создается какая-то новая эстетика, что во многом свидетельствует о том, что перед нами не очередная пародия, а все-таки попытка заниматься искусством: авторским, субъективным, неоднозначным, но все-таки находящимся в художественном поле. Он игнорирует многие важные моменты из биографии писателя, но об этом немного позже.
Давайте сначала обратимся к сюжету, который разворачивается в конце 1960-х годов и рассказывает историю молодого поэта Эдуарда Савенко (в исполнении Бена Уишоу), переезжающего из Харькова в Москву. В столице он берет себе псевдоним Лимонов, начинает знакомиться с богемными кругами и завоевывает сердце красивой женщины Елены (Виктория Мирошниченко). Вскоре Эдуарда ожидают проблемы с КГБ, и пара решает эмигрировать в Нью-Йорк. Литературной основой сценария послужил роман Эммануэля Каррера «Лимонов», который стал достаточно популярным в мире в свое время.
Это своеобразный мозаичный портрет жизни человека, который был как бы эхом своей эпохи, яркой творческой искрой в сером полотне советского времени, где именно вопреки этой серости и хотелось быть ярче. Архивные хроники брежневской эпохи наслаиваются на уличные шумы нью-йоркского андеграунда. А Бен Уишоу в этой визуальной симфонии одновременно маска и её двойник: его Лимонов балансирует между карнавальной карикатурой на диссидента и попыткой воплощения архетипа русского бунтаря, чей бунт всегда обращён внутрь себя. Борьба здесь не инструмент, а экзистенциальный тренажёр, бесконечный цикл из напряжения мышц и микротравм, где сама идея противника растворяется в поту. Представьте человека, яростно бьющего кулаком по бетонной стене: сначала это протест против несправедливости, потом ритуал проверки костей на прочность, а в итоге гипнотический танец, где боль в суставах становится единственным доказательством существования. Но Бен Уишоу не имитатор, а интерпретатор. Его герой харизматичный, вечно играющий роль «чужого», но не по формуле «чужой среди своих, свой среди чужих», а «чужого» везде, где бы он не оказался. Есть в этом некоторая установка, искусственность. Даже в любовных сценах с Еленой (Мирошниченко, чья холодная красота идеально контрастирует с нервической энергией Уишоу) сквозит театральность, будто оба понимают, что их роман больше перформанс, чем просто любовные отношения между мужчиной и женщиной.
Однако сложно ответить однозначно: где заканчивается Лимонов-персонаж и начинается Лимонов-символ? Серебренников, словно алхимик, сплавляет реальные события: эмиграцию, нищенство в Нью-Йорке, литературные амбиции с сюрреалистическими метафорами, неврозами, сном и явью.
Интересно, что фильм избегает прямых отсылок к политической деятельности героя в 1990-х: созданию запрещенной партии, тюремному сроку, военным авантюрам. Точнее это упоминается вскользь, но не раскрывается в полной мере. Это всё находится на втором плане в качестве декораций, попадающих в кадр. Вместо этого Серебренников фокусируется на экзистенциальном кризисе героя, запертого между совковым прошлым и капиталистическим настоящим. Режиссёр мастерски играет с восприятием, оставляя нас наедине с собственными мыслями о жизни героя, его бунте и поиске идентичности.
Экран становится не столько окном в прошлое, сколько зеркалом, отражающим сложность и многогранность человеческого опыта, хоть и разбитым. Мы видим, как Эдичка, балансируя между своими идеалами и реальностью, между прошлым и будущим, находит свой путь или, возможно, теряет его. Но в этом поиске, в этом вечном движении и заключается суть его существования.
По завершению пути персонажа, который все-таки должен где-то оказаться после этого неоднозначного повествования, открывается своеобразная дверь для любой интерпретации. Ведь по сути Серебренников предлагает зрителю не судить своего героя по ходу пьесы, а наблюдать, как за вспышкой сверхновой, чей свет достиг нас через десятилетия после взрыва. Насладившись этим зрелищем (или ужаснувшись) можно начинать делать свои выводы. Но в финале фильма «Лимонов, баллада об Эдичке», когда вместе с титрами идут кадры записи с митинга с настоящим Лимоновым, зритель видит не просто завершение истории, а скорее попытку размыть границу между реальностью и вымыслом. На мой взгляд эта попытка неудачная, потому что фильм не про писателя и его жизнь. Это постановка, но на киноплощадке, что никак не уменьшает многие его достоинства.
Фильм оставляет после себя не ответы, а вопросы, которые продолжают звучать в голове даже после того, как действие закончилось. Это кино, которое не отпускает, которое заставляет думать и переосмысливать, и в этом его истинная сила, и ценность, а не в биографической точности.
«Правда ли, что писать можно только о себе?» — обращается журналист к Эдди в одном из эпизодов. Если перефразировать и переадресовать этот вопрос режиссёру, то он мог бы ответить на него так: «Нет, мне всего лишь хотелось снять «русского Джокера».