Поэма вдохновлена известным Новгородским мифом о Садко — музыканте и купце, персонаже, отражающем сложное соотношение языческой мифологии и христианских воззрений. Стих поэмы раскачивается, словно лодка: «мира мера греха жменя», рифмы идут от начала строки к её концу, как качка — от носа корабля к корме, заставляя вспомнить о надрывном, плачущем цветаевском дольнике «Федры». Также масштабное использование фольклорной лексики и аллитераций — «буян обуян обаянием» — живо напоминает поэму Велимира Хлебникова «Разин», составленную из палиндромов. И в принципе этот размер, раскачивающийся, как вышедший на сушу после долгого плавания моряк, здесь далеко не случаен, ведь речь идет о движении кораблей по бурному морю, также как у Хлебникова речь о Разине, о его плывущих по Волге расписных челнах. У Цветаевой, спросит недоверчивый читатель, тоже море? Море! ответим мы. Море страстей в душе Федры и море, которое в Греции везде, повсюду. Жизнь там немыслима без моря, его ритмов. Море и его стихия вездесуще, плещет оно и в музыке стиха, рождающегося как волнение души в ответ на облик созерцаемого мира.
Поэма рассказывает историю Садко методом погружения — в стихию кораблекрушения, рассказ выстроен так, что читатель попадает на тонущий корабль и словно бы сам присутствует при его гибели и попадает вместе с Садко на дно морское, в гости к морскому царю.
Вообще мифологический топос, связанный с морскими божествами и человеческими контактами с ними относится к числу древнейших. Новгородские сказания скорее всего происходят от греческих мифов, среди которых и общение Менелая для получения пророчества с «морским проницательным старцем» Протеем, и история, изложенная Вакхилидом про то, как Тезей спускался во дворец к своему отцу Посейдону, чтобы достать брошенный коварным Миносом в море перстень. Это было испытание — Тезей сказал Миносу, что он сын Посейдона, в ответ критский царь бросил в море свой перстень и сказал «ну, если ты его сын, пойди к папе, попроси вернуть колечко». И Тесей, так же как потом Садко, подобно Ихтиандру спустился на дно морское и вошел в прекрасный дворец, и морская царица, прекрасная Амфитрита, отдала ему кольцо.
А глубокая связь с морем, казалось бы, сухопутного героя Ахиллеса? Ведь именно одна из морских богинь, прекраснейшая нереида Фетида, была его матерью. Фетида, которая как море, превращалась то в одно существо, то в другое, и смертный Пелей должен был крепко держать её, чтобы в конце концов она вновь обрела свой девичий облик. Так что традиция спуска под воду и контакта с морскими божествами, включая и женитьбу на дочери морского царя, имеет весьма почтенную родословную. Конечно, это прежде всего мифы морских народов, чья жизнь связана с морем и мореплаванием. Греки — моряки, торговцы и воины, и Новгород в этой традиции, конечно, наследует грекам: свободная торговая республика, трудом, морскими странствиями и риском зарабатывавшая свои капиталы, город всеобщей грамотности и прекрасных церквей. Только вместо глиняных черепков писали на берестяных грамотах, а так примерно все то же самое. Бурное Новгородское вече так напоминает Афинское народное собрание!
Раскачивание стиха поэмы находит своё созвучие не только в связи с морскими походами купцов, но и в принципиальной раздвоенности души древнего новгородца — жизни между двумя полюсами, христианским и языческим, что проявлялось на всех уровнях существования — от двух имен, одно из которых в честь языческого предка, другое в честь христианского святого, до того, что начиная строить дом, новгородец клал под нижний венец голову лошади, как языческий амулет силы, а умирая — завещал часть богатства Церкви. Эту организующую жизнь новгородца раздвоенность описывал в своей книге (только что переизданной в «Рутении») замечательный историк, работавший ещё в советское время, — Марк Алешковский.
Путь Садко в поэме, в отличие от представленного в былинах сюжета, — это путь в один конец, без обратного билета. Образ обреченности на растворение в порыве вызова, в стремлении прочь, в эскапизме. Воспеваются все ушедшие к горизонту, не вернувшиеся — Одиссей среди них главный. Плачет в церковном хоре девушка — они не вернутся, никто не придет назад. Садко бросают в волны как пророка Иону, как жертву царю миров, как персидскую княжну в печальные волжские воды.
Дольник раскачивается как волны, как душевные бури Марины, которой так близки были страдания Федры, её качания-колебания. Так и эта поэма, колеблясь как море, рассказывает нам грустную сказку о Садко, древний миф морских народов, народов моря, так далеких от людей «моря не знающих, пищи своей никогда не солящих». Здесь соленая пена на губах, здесь заморские пряности, здесь то, что приносит море — риск и огромный барыш, но барыш не как намоленный капитал веберовского протестанта — это рисковая ставка в игре, где на кон поставлена сама жизнь.
В Новгороде есть германские литые врата Софийского собора, напоминающие о работе Лоренцо Гиберти. Есть прекраснейшие фрески — Феофан Грек в церкви Спаса Преображения на Ильине улице и в Никольском соборе жена Иова, которая держит в руках длиннющий черенок лопаты, с которой подает хлеб своему пораженному проказой мужу. Очертания новгородских церквей словно проводят в душе лаконичные линии божественной, неземной красоты. Сегодня это тихая сонная провинция, ничто не напоминает о былой славе и том возможном потенциале развития России как свободной страны с мощными демократическими традициями, с развитой культурой, стране, в которой ценят свет разума — просвещение. Новгород — это русская Атлантида, ушедшая на дно вместе с Садко, проигравшая в битве косной Московии с кровавыми руками и жадными раскосыми глазами. Обо всём этом поэма напрямую не говорит, но вызывает эти мысли, она как ключ к тому, что мы могли бы подумать об этом обломленном, к сожалению, векторе русской истории.
Сергей Шишков
САДКО
Поэма
Пролог
Нет, не затмили, не проморгали,
Глазницами не выглядели, не проспали,
Не проворонили, не потеряли
Подряд, вперемешку ли, не пропали…
Выплыли в море, бредень бросили,
Косяки косим, да не выкосим.
Звезд изнанка, как свежая ранка
С алой каплей — зарею ранней.
Спит мир, светом измучен.
Выклюет глаз ему гад ползучий.
На кругах своих оборачивается,
Скручивается вкрадчиво.
I
Жаль-жаль мне твоего тщедушия.
Я ль не любил твоих глаз отдушины?
Не целовал твои линии тонкие,
А теперь воронья воронки.
Прочь прочие! Останьтесь милые!
Моё полночие по воде вилами.
Скажите миру слово живое.
Гостей множество, хозяев трое.
Троя древняя, былинная манна!
Все вековечное — в пепел и саван.
На колени и в плачь. Вскачь.
Число знает палач.
К острову не приблизиться! Не просите.
В одиночку жили, вместе любите.
Жимолость малостью своею в ноздри.
Молодость в растрёп.
Ни венка вам, ни венчика золотого.
Море, море кругом худое.
Ополчение рыб на белые кости
В гости.
Стена, стеная, рушится в борт.
Грот набок, водоросль в рот.
Кушайте досыта сыновья земли.
На дне все корабли.
Не доплыл до острова ни один чудак,
Ни глупец, ни умный, ни праведный, ни рас-так-так.
Чёрное море в горе пенится,
Садко на морской принцессе женится.
Волн во власти чёлн качается,
Заря мира огненно занимается.
Звуки слышатся, слушаются послушно,
Послушники в церковке молятся душно.
Страшно молиться, страшней не каяться.
Слова не идут, псалмы не читаются.
Озноб по телу, по душе вера.
По Каину Авель, по дубине мера.
Мира мера, греха жменя.
В руку посох, поклон в колено.
Кон на кон, кончится всяко,
Коль свято, будет распято.
Буян обуян обаянием сна.
Сын или дочь во чреве вина?
Истина смеха в слезах любви.
На дне все корабли.
II
Садко к Посейдону спускался в пекло.
Треснуло неба цветное стекло.
Где гусельный лад, где весёлый напев?
Ушёл — не вернулся, допеть не успев.
Солнца цветок расцвёл на меже.
Как блики горят на дамасском ноже.
И трубно гласит в небесех Серафим.
Как больно гореть фитилём угасимым.
Бей в барабаны! Смертным боем бей.
До смерти самой гори живей.
Факел над миром тленен и свят.
Они не придут назад.
Костер в сердце розой расцвёл.
Варит близкой войны котёл.
Значит, завтра отведает нашу кровь
Алый рот философии.
Живём один раз, и не два, не три.
Слезы утри, морщины сотри.
Ты жив, покуда дождём умыт,
Солнцем согрет и песней воспет.
Раздоры снятся, как волны катятся.
Всемирная экспроприация.
В заем чувства, в разброд совесть.
Чья-то корысть.
Птицы весной на юг. Замкнутый круг.
Спой, друг про всемирный каюк,
Как тысячу приняли мук
Ради Христа. Великого ради поста.
III
Душа каплями светлыми
Идёт по полям густым
Горними чистыми метами.
Над жирною пашней бдын.
Цветите в хлебах клевером,
Врастайте корнями в луг.
С корнем из родины вывернет
Родимый стальной плуг.
Матросики, головы зряшные.
В чьей лежите земле?
(Скорее воде). Брашном
Какого юда есте’?
Мирное миру дадено
Через огонь и чад.
На темени алая ссадина
От мысленного кирпича.
Любовью грехи замаливайте.
Любовью к войне миров.
Призрачно-бледные всадники
Вой безуменных вдов.
Так ли соха по пахарю
Сохнет, как голень по прахорю?
Вступаем на путь неаховый.
Конечный военный путь.
Все что сбылось — отчаялось.
Все что забылось начисто,
Зачтётся однажды маршалом,
Коего не обмануть!
IV
Свет-тьма. Пущая кутерьма.
Сущая суета. Татарва в закрома.
Менелай на Гектора. Илюша на Соловья.
Где твоя сила? Где могила твоя?
Былое и думы под стук колёс.
Все вразнос, в износ, под снос
Идёт с молотка времени и покупаемо пустотой
Но вечно живой герой!
Верь идолу, срече, сну,
Вместе с Садко — ко дну.
Вместе с Фениксом, Одиссеем, Христом
Радужным пройди мостом
Над бездной ошибок, удач, утрат.
Вернись оттуда, откуда назад
Пришли единицы — Гильгамеш, Геракл
На розовом скакуне атак.
Пена у рта кровава порой.
Пей эту пенную чашу, герой!
За вечного-вечного сна стеной
Обрящешь покой.
Говори, Муза! Ласково говори
До розоперстой зари.
По гуслям Баян рукою води,
Сказ свой веди!
Героям сладок поэзии мёд.
И внемлет поэмам народ
В тот час, когда правды на свете несть.
Перевелась как есть.
V
Слушай Город, и Мир, и Люд!
Сегодня тебя унижают и бьют.
Сегодня распались звенья времен,
И суровый закон — не закон!
Выслушай то, что было давно.
Воля твоя, как хмельное вино,
В курганах скифских до срока спит,
Но сургуч его будет сбит.
VI
Целую твой рот цветочный,
Миры проплывают очно.
Ораторами залы полны,
Пусты звуковые волны.
Верь! Вверх руки, в меру
Всего на земле, не считай потерь.
Их нет. В меру всего, в зверя
Обращаемся, в пламень и серу.
Стихи — раздача подслащённой лжи.
Кутежи, мятежи — жизнь!
Смелее в бой. Строй на строй,
Свет на тьму, герой на покой!
Голому — мир. Целому — небожительство.
Эту мысль кирпичом в строительство.
Мина плохая при всякой игре.
Господь, какой год по тебе на дворе?
Рытвиной по лицу мысль прошла:
Какова плата за грешные ваши дела?
По-своему и грешник свят,
Когда со-распят.
Милые. Бросьте эту думу в печь.
Смотреть весело на пляски свеч.
Храмы по земле разбросаны,
Души считают по осени.
Что мне идолище, я ль не хват?
Сколько в земле уже наших солдат?
Смотря, с какого года считать,
Иль по кому рыдать.
Спите, спите. Ваш сон, как крест.
Велика награда, высок насест.
Выше не прыгнешь. Выше Бог.
И родной уж далёк порог.
Эпилог
Поход свершён. Не надо пряностей.
За нами дом и жён румяности.
А впереди лишь холод пламенный
У островов у белокаменных.
Но мы, как свет, прольёмся в душу вам.
Ваш заперт мир, а мы отдушина.
И Одиссей велик в бессмыслице.
Венок потерь и боль в потылице.
Флаг наш иной, чем злато-серебро.
Как объяснить? Не все потеряно.
Как будто смысл — не только суетность.
Домой вернись, пройдя сквозь трудности.
О, век отчаянья щеняч в наивности.
И Бог — в сиянии необходимости.
Зловеща молодость концом единственным.
До смерти холосты и независимы.
Отказ от большего, чем дом и отчина.
И от хорошего, но с червоточиной:
От сына с дочерью, от гроба прочного,
Молитвы памятной, любви и проч.