Дмитрий Бобышев. КОРПУС стихотворений и поэм. Друкарський двiр Олега Федорова, 2026.
27 ноября 2018 года в роскошном, хоть и обветшалом зале журнала «Звезда» состоялась презентация нашей с Гоар книги «Чудо», незадолго до этого изданной в Москве [1].
Когда официальная часть вечера закончилась, Андрей Арьев, соредактор «Звезды», пригласил меня в свой кабинет и подарил свой же, только что вышедший сборник эссе о петербургских поэтах.
Из редакции я поехал прямо в Пулково, чтобы успеть на полуночный рейс Петербург–Таллин — да, было время, когда между нашими городами летали самолеты!
Увы, в последний момент рейс неожиданно перенесли на утро. Меня поселили в гостинице прямо напротив аэропорта. Спать не хотелось, и я стал листать подаренную Андреем Юрьевичем книгу. И наткнулся на стихотворение, которое начиналось так:
* * *
Евгению Рейну
Крылатый лев сидит с крылатым львом
и смотрит на крылатых львов, сидящих
в такой же точно позе на другом
конце моста и на него глядящих
такими же глазами.
Львиный пост.
Любой из них другого, а не мост
удерживает третью существа,
а на две трети сам уже собрался,
и, может быть, сейчас у края рва
он это оживающее братство
покинет.
(…)
Этого, одного стихотворения было достаточно, чтобы я понял: автор его — поэт значительный, возможно, даже крупный.
Имя поэта — Дмитрий Бобышев — было мне совершенно незнакомо. Не могу назвать себя большим знатоком русской поэзии второй половины ХХ века, но, как мне казалось, обо всех значительных поэтах этой эпохи я должен был хотя бы слышать. Из питерцев читал я стихи и Елены Шварц, и Виктора Кривулина, и многих других, да и Евгений Рейн, которому посвящалось стихотворение Бобышева, был мне знаком — но не сам Бобышев. «Как это возможно?» — недоумевал я и обещал себе, вернувшись домой, поискать в интернете и выяснить, кто же он такой и что еще написал.
В Таллине на меня навалилось немало разной работы, и Бобышевым я занялся отнюдь не сразу — но, тем не менее, занялся. Набрал в Гугле имя и обнаружил его личный сайт. Открыл, начал читать, и был потрясен — передо мной открылся огромный, интереснейший мир поэзии. Эпический размах, бесчисленное количество образов — образ за образом! — постоянное словотворчество, тоже создающее образы, — так в России не писал еще никто!
Мое недоумение выросло. Как может быть, что я раньше не слышал об этом поэте? Обо всех ведь пишут. Выходят книги, рецензии — о Бобышеве ничего.
На своем личном сайте он перепечатал несколько рецензий — но это только крохи по сравнению с тем, сколько написали о других поэтах его времени. Да, он — эмигрант, живет в США, в штате Иллинойс, но ведь и об эмигрантских поэтах не забывали, пишут же, например, о Льве Лосеве, о Науме Коржавине, не говоря уже об Иосифе Бродском, о котором выходило эссе за эссе, да и книг было предостаточно.
Мне стихи Бобышева нравились заметно больше, чем стихи Бродского — те оставляли меня равнодушным.
В русской поэзии, как я однажды уже писал [2], слишком много стихов и слишком мало поэзии. Русский язык со своим несметным количеством рифм и свободным порядком слов чрезвычайно удобен для стихосложения — но это удобство коварное, ибо для поэзии мало рифмы, нужно еще поэтическое чувство, нужна образность, а их встречаешь редко. Вот и Бродский, при всем своем умении находить интересные рифмы, в смысле внутренней жизни был человеком холодным и циничным да и не слишком щедрым на образы.
А тут передо мной поэт, обладающий и поэтическим чувством, и великолепным слогом, и почему он находится в тени не только Бродского, но и многих других стихотворцев?
Продолжив рыться в интернете, я нашел решение ребуса. Оказывается, дело было в ревности и мести. Ревность и месть — частые спутники человеческой жизни, но реализовать жажду мести удается мало кому из простых смертных, не готовых пойти на реальное убийство, ведь мстить сложно, для этого нужна власть, нужны рычаги, которыми можно пользоваться.
У того человека, который приревновал к Бобышеву, «уведшему», как говорили источники, «его девушку», такие рычаги имелись. Иосиф Бродский был поэтом «культовым», ему, как человеку, преследуемому советской властью, сочувствовали, к нему прислушивались, короче, он имел власть над своими поклонниками.
Ревность толкнула Бродского на неблаговидный шаг, он начал вредить Бобышеву, препятствуя опубликованию его стихов [3]. А дальше это отношение было принято его поклонниками, и Бобышев оказался в «серой зоне» невостребованности.
Но оставим личное. Да, Бродский, на мой взгляд, повел себя непорядочно (не следовало смешивать личные отношения с творчеством), но он умер и не может уже ни объясниться, ни хотя бы извиниться. С мертвыми не спорят.
Однако необходимо указать на порочность «культовости» как таковой: культ личности опасен не только в политике, но и в искусстве. «Культ» слеп, он не видит недостатков почитаемого, как не видит и достоинств других авторов. Как возникает культ — сложный вопрос. Что касается Бродского, то одним из факторов, на мой взгляд, являлся комплекс неполноценности русского народа. Живем мы плохо, история наша страшная, холодную войну проиграли — ну хотя бы нобелевскую премию получили.
Но ведь и Эльфрида Елинек получила…
И, разумеется, должно быть неудержимое стремление к славе того, чей культ воздвигают.
На самом деле, все это глупо. Искусство — не политика, где устранять конкурентов — дело обычное. Парнас большой, места хватит всем. Увы, есть люди, которым хочется «единовластия».
Есть у меня такой «пунктик»: чувство справедливости, в том числе и справедливости литературной. Поскольку в настоящем случае оно было грубо растоптано, то я решил обратить внимание на находящегося в поэтическом небытии автора, и написал эссе о трех поэмах Бобышева, озаглавив его цитатой из одной из них: «Странный вечник».
Если вы думаете, что эссе легко было опубликовать, то ошибаетесь — журналы в Петербурге и Москве его отвергли. Наконец, обнаружился смелый человек — прозаик Роман Сенчин, редактор журнала «Традиции и авангард». Не знаю, испытал ли он на собственной шкуре литературную несправедливость, но, в любом случае, статью он опубликовал, за что приношу ему мою благодарность [4].
После выхода статьи что-то зашевелилось. Может, конечно, тут и нет причинной связи, может, просто пришло время. Так, некоторое время спустя появилась книга, в которой Бобышев и Бродский уже стояли рядом [5], а недавно в Киеве издали «кирпич» — сборник литературных эссе Бобышева «Поющая истина». Из него я, кстати, узнал, что те самые львы из первого прочитанного мной стихотворения Бобышева, отнюдь, как написал Андрей Арьев, и как вслед за ним посчитал я, не те, известные, гранитовые, а четыре «Ахматовских сИрот».
И вот перед вами следующий «кирпич», еще более увесистый, если не в прямом смысле (не взвешивал, не знаю), то в переносном непременно — «Корпус стихотворений и поэм», включающий если не все, то почти все поэтические произведения Бобышева.
Кирпич — это еще скромно сказано. Фолиант! Рукопись его составляла 394 страницы, из которых чистой поэзии — 382.
Это — масштаб, который встречается редко.
Времени на внимательное изучение рукописи у меня не было. Правда, большинство текстов я читал раньше, или на сайте Бобышева, или на его странице в Фейсбуке, но одно дело, когда читаешь стихи беспорядочно, а совсем другое, когда они расставлены в четком порядке в одном томе. Поэтому ограничусь двумя-тремя беглыми замечаниями.
Тематика стихов Бобышева весьма разнообразна. Чистой лирики у него мало, то есть она есть, но не занимает главенствующей позиции, это или юношеские стихи, или некоторые, поздние, опять-таки связанные с юностью, с воспоминаниями. Бобышев — эпик. Он пишет о материальном мире в его самых разных ипостасях, от зверей до самолетов, но всегда идет дальше простого описания, выходя на «интерпланетарный» уровень. Происходит этот переход посредством абстрактного мышления и ассоциаций, часто языковых. Поток сознания толкает вперед, и поэт идет, доверяясь своему гению.
Большое и важное место в поэзии Бобышева занимает история (поэма «Русские терцины», но не только). То, что было, уже не изменить, но прошлое надо знать и на его примере учиться, делать выводы и исправлять ошибки — примерно таково кредо Бобышева.
Другой отличительной чертой творчества Бобышева является христианская этика по «гамбургскому счету». Бобышев христианин, но надо отметить, что религии не удалось поглотить его настолько, чтобы поэт потерялся в коллективном учении, нет — Бобышев везде остается Бобышевым, его поэзия — это его единоличный взгляд на мир. Он и себя изучает и строго оценивает по той же, гамбургской шкале («Небесное в земном»). Эти два качества — историческая тематика и христианская этика, плюс огромный «корпус» поэзии случаются редко, но случаются. Так, например, полтысячи с лишним лет назад писал основоположник европейской поэзии.
Не удивлюсь, если кто-нибудь в дальнейшем назовет Бобышева русским Данте. Место ведь свободно, ни один русский поэт не смог создать сравнимого с Данте фолианта. Достоевский не в счет — он не поэт. Наверное, и сам Бобышев чувствовал родство с гением Возрождения, не зря же он написал о России в терцинах.
А еще он написал «Новые диалоги доктора Фауста», возведя этим мост и ко второму крупнейшему европейскому поэту-эпику. Вот только с Гомером у Бобышева не сложилось, того не грызли христианские терзания, и русской поэзии еще только предстоит породить конгениального великому слепцу поэта.
Но надо же что-то оставить и другим!
Калле Каспер
Сиракузы, февраль 2026
_______________
[1] Гоар Маркосян-Каспер — писательница, автор, в том числе, романа «Пенелопа».
[2] См. Калле Каспер, «О русском стихосложении глазами эстонца», литературоведческий журнал «Палимпсест», 3, 2022, или в книге автора «Кто бы их заставил замолчать?», М., изд. РУГРАМ, 2023.
[3] См. Слава Лён. Олег Охапкин в Москве. РК, 18.03.2018.
[4] Сейчас статья доступна по адресу: https://xn--80alhdjhdcxhy5hl.xn--p1ai/sites/zhurmir/files/pdf/tia-2023-1-321-338.pdf, а также в моей книге «Кто бы их заставил замолчать». М., Руграм, 2023.
[5] Ася Пекуровская. Квест к славе и квест к слову (дело Бро и дело Бо), изд. Litsvet, 2024.
русскоязычный поэт, прозаик, драматург и публицист, выпускник отделения русской филологии Тартуского университета. Литературный дебют состоялся в 1983 году, широкую известность принесли романы «Ода утреннему одиночеству» и «Братья Луйк», а также масштабная восьмитомная эпопея «Буриданы» (2002–2014), прослеживающая судьбу эстонской семьи на фоне катаклизмов ХХ века. С 2015 года преимущественно пишет по-русски; автобиографический роман «Чудо», посвящённый памяти жены, прозаика и поэтессы Гоар Маркосян-Каспер, вошёл в лонг-лист премии «Русский Букер». Автор шести сборников стихов на эстонском и двух на русском: «Вместо мавзолея» (под гетеронимом Алессио Гаспари, 2020) и «В сторону Элизиума» (2022). В 2023 г. в Москве вышел сборник литературных эссе «Кто бы их заставил замолчать», в который вошло и эссе «Странный вечник» о Дмитрии Бобышеве. Активно публикуется в литературной периодике. Автор фотографии: Николай Шарубин
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора