рассказ
Каждый год обещают небывало жаркое лето. Аномальное лето, бьющее все рекорды лето, за сто лет первое такое. И каждый год сбывается. Всё жарче, и жарче, и жарче, так что у термометров уже не хватает делений. Даже странно, что кто-то ещё выходит на улицу и не воспламеняется моментально. Дышать невозможно, до того воздух густ. А если войдёшь с улицы в магазин, под истошно дующие кондиционеры, сразу и рухнешь в обморок из-за разницы температур. Вот какой у нас нынче июль, и конца ему не видно.
Отпуск проходит бездарно в четырёх стенах, утекает сквозь пальцы. Какая река, какой пляж? Кипят реки, выплескивая мёртвую рыбу. Ледяные родники щедро дарят инфаркты с инсультами. Прыгнул из плюс пятидесяти в плюс десять — готов, вызывайте скорую. В машине скорой кондиционер, естественно, не работает.
Дома, если лежать без движения, всё же полегче. Опустить шторы, засунуть мокрую футболку в морозилку — и читать с утра до поздней ночи, чтобы хотя бы во сне можно было дышать. У всех нормальных людей дома стоят кондиционеры. У меня нет. Когда-то я любила жару. До плюс тридцати пяти мне было вполне комфортно. Но в этом году золотистое сонное лето обернулось оскаленной драконьей рожей. Не ожидала такой подлянки. Раньше мы были друзьями.
День за днём бесконечные бутерброды в кровати. На кухню невозможно выйти, она на солнечной стороне. При мысли о готовке становится дурно, образ горячей пищи вызывает спазмы. Бутерброд, бутерброд, бутерброд. Есть хочется постоянно, видимо, жара отнимает силы. Крошки липнут к мокрой футболке. Смёрзшиеся рукава медленно оттаивают, отдавая воду. Кожа под мокрым чешется и покрывается сыпью. Пусть. Главное — дожить до дождя.
***
Вторая неделя огненного ада. Самое страшное время — три часа пополудни. Я лежу на пузе и читаю Достоевского с телефона. Потные пальцы оставляют следы на экране. Поднимаю глаза — что-то не так: свет изменился, что ли?.. Может, наконец туча?.. Встаю на четвереньки и приподнимаю штору.
Действительно, туча. И ещё кое-что. Мозг не сразу осознает, в чём дело, и некоторое время буксует, отказываясь обрабатывать визуальные образы. Это называется «не верю своим глазам».
За окном нет привычного африкански-жёлтого пейзажа, нет безжалостно-голубого неба. Перекрёстка нет, и магазина нет. А есть хмурые тяжкие облака над мокрой крышей и вытянутые окна незнакомого дома прямо напротив. А внизу двор. Грязь, талый снег, голуби, мусорные жбаны… Как-то слишком уж далеко внизу. Я живу на втором этаже, а смотрю будто бы с пятого. Или даже шестого.
А в комнате по-прежнему адская топка.
Толком даже не удивившись, я кидаюсь открыть окно, дёргаю створку — и по лицу, по глазам бьёт волна жара. Вот оно, всё на месте — голубое небо, жёлтое марево, красная вывеска магазина.
Чёрт.
Закрываю окно.
Низкие облака, серый дом, талый снег.
Понятия не имею, что происходит, но Достоевский тут явно ни при чём. Я могу только смотреть. Если попытаюсь что-нибудь понять — крыша поедет.
Напротив моего — окно, завешенное шторами, жухло-оранжевыми, как прошлогодняя листва. Я помню, у нас в детстве были такие. Когда-то они у всех были. Назывались «гардины». Ещё обрывались, если хорошенько дёрнуть. И фотографироваться было удобно на их фоне. Хотя нет, фотографироваться тогда было ещё не на что, мыльницы появились позже. В общем, не помню. Странно, что это унылое безобразие ещё у кого-то сохранилось. Но здесь оно удивительно уместно. Облака, серая стена и вот эти гнусные гардины. И сумерки. Мне сгоряча показалось — просто день пасмурный, но теперь я уверена, что сумерки. У меня — лето и день, а в заоконье — зима и вечер. Или это ранняя весна?.. Или поздняя осень?..
В соседнем окне светло, и явственно видно, что это кухня. Под высоченным потолком — лампочка Ильича без абажура, издающая характерный муторно-жёлтый свет. Через тюлевые занавески проглядывают силуэты раковины, плиты и стола, покрытого клеёнкой. Клеёнку я не столько вижу, сколько додумываю — по торчащим углам и складкам. Это одновременно и странно, и как-то привычно. Будто очнулась от долгого сна — а всё нормально, нет никакой взрослой жизни и вообще пора в школу.
В ужасе ощупываю себя и с облегчением закуриваю. Я взрослая. У меня есть грудь, смартфон и стеклопакет. Школьный кошмар далеко позади.
Но клеёнка-то здесь. Вернее, там.
А ещё там на подоконнике торчат стрелы «тёщиного языка». Этот тоже у нас когда-то… Да у всех он был. Тогда. Мода была такая. Клеёнка, тёщин язык, занавески… На плите чайник. Красный в белый горошек. Мне его не видно, хотя я уже залезла на подоконник, изогнулась и прилипла носом к стеклу. Чайника, повторяю, не видно, но он есть. А вот кухонную дверь видно. Три застекленные секции. Сейчас так не делают.
Итак, зима, вечер… время сошло с ума. Потому что не может на современной кухне не быть ни одной новой вещи. Могли у кого-то сохраниться и клеёнка, и чайник, и тёщин язык… Но не всё же сразу. Даже если там живёт древняя бабка.
Я пытаюсь заглянуть в окно этажом ниже. Там тоже гардины — с цветочными медальонами, весёленькими, как анекдот про покойника. Между ними тюль (склонялся по женскому роду, хотя все знали, что он мужского).
И мрачный коричневый монумент вдоль стены. Стенка. Вдоль стены — стенка.
Внезапно в самом ближнем окне — с рыжими гардинами — загорается свет. Чьи-то руки раздёргивают занавески. Кто-то замирает, глядя прямо на меня.
Развесистая советская люстра подсвечивает фигуру сверху и сзади. Мужчина в сером свитере. Высокий. По осанке можно дать лет тридцать пять. Для молодого слишком опущенные плечи, для старика слишком упругие движения. Волосы серые, как свитер, а на макушке золотятся от лампы. Лицо… не знаю, оно в тени, да и далековато, но хочется думать, что симпатичное. Таинственный незнакомец в таинственном окне обязан быть привлекательным.
А главное — он меня видит. Приникнув к стеклу, но не прикрываясь ладонями — у меня-то день — видит.
Интересно, как это выглядит оттуда — из слякотной зимней хмари, да ещё в конце рабочего дня, да из того времени… Судя по свитеру — там середина девяностых. По обстановке можно предположить разброс с 1980 до 1999, но свитер сужает рамки. Я помню моду тех времён. Все эти цвета, в которые в памяти окрашена сама эпоха. Грязная палитра из-под гуаши. Тёмно-зелёный, серо-зелёный, тёмно-синий, глинисто-жёлтый, бордовый, серый, серый, серый… И истеричные вспышки неона. Кислотно-зелёный, кислотно-розовый, ядовито-сиреневый. У меня были ядерно-розовые лосины. Или фиолетовые?..
Я пялюсь в окно напротив, как учёный в окуляр микроскопа. Стараюсь разглядеть лицо. А какое там может быть лицо?.. Человек приходит с работы — скажем, в феврале 1996-го — с тяжёлой, мутной работы, за которую вряд ли много платят. Выглядывает в окошко — а там вместо постылого загаженного двора — солнечный летний день, маленький домик, плющ, белые гладкие рамы и девушка на подоконнике. Девушкой я была как раз примерно в 96-м, но с такого расстояния вполне сойду за молодую. По крайней мере, хочется в это верить. Откуда ему там знать, что мне сильно за сорок, что я истекаю потом в грязной футболке и у меня страшно пучит живот от бесконечных бутербродов. И что здесь жара, жара, чудовищная жара…
От невозможности ничего предпринять мы просто стоим и пялимся друг на друга через пространство и время. Вернее, стоит он, а я сижу не в самой удобной позе. У меня подоконник шире.
Ни один из нас не пытается как-то сигналить, даже рукой махать — а смысл?..
Что мы можем сказать друг другу?..
Что я могу сказать?..
«Привет, я из будущего, вот мои адрес-телефон-ФИО, встретимся через тридцать лет»?
Ха-ха.
Даже если он ещё жив, ему точно за шестьдесят. Отцу было бы столько же, если б он в сорок не умер. Мужчины того поколения часто умирали молодыми. А у большинства выживших… не самая приятная манера общаться с женщинами. Они не так уж и виноваты: просто времена изменились. А дяденьки нет. В общем, если я захочу почувствовать себя «прелесть какой дурочкой», то пойду к своему начальнику. Правда, он считает, что я для него уже старовата. Он-то в свои 69 ещё ого-го.
Или вот такой вариант.
«Привет, я из будущего. Вот мои ФИО-адрес-номер школы, зайди в восьмой «Б» и напугай меня до смерти».
Вполне реализуемо.
В школу мог войти кто угодно. Учителя не то что с нами, они и с собой-то не слишком справлялись. Было ощущение, что взрослые растерялись, а мы наоборот. Нам было в кайф. Прикольно. Пеночно. Мы весело смеялись над пьяным историком, заснувшим на контрольной, курили за гаражами с молодой математичкой и в целом чувствовали себя как рыбы в воде. Как мальки в огромном океане, где можно плыть куда захочешь, а если тебя по дороге съедят — так это естественный отбор.
Наверное, тогда бы я не удивилась, явись ко мне незнакомый мужик и скажи, что его прислала я из будущего. Мне и не такое на улице врали. Реакция была на уровне рефлекса. Бей или беги. Чаще беги. Мчись на каблуках, в мини-юбке, с тяжёлым портфелем, через заборы, помойки, только тебе известными тропами, где ни один взрослый не пролезет. А добежав до дома и заперевшись на все замки, можно уже и поверить в чудо. Даже всплакнуть над неслучившимся.
Ах, эта проклятая склонность к рефлексии.
В любом случае ни в восьмом классе, ни в девятом, ни раньше, ни позже никто ко мне не приходил и про будущее не рассказывал. Я бы запомнила. А это значит, что сейчас ничего я ему не скажу. Не напишу на огромном куске ватмана, потому что у меня нет ватмана. Не воспользуюсь азбукой жестов, потому что я её не знаю. У меня есть интернет, я могу загуглить. Только он вряд ли поймёт.
И вообще всё это бессмысленно.
На стекло с той стороны шлёпается капля. Интересно, где этот дождь — там или здесь?..
Капля. Капля. Капля. Ручеёк. Через изборождённое дождём стекло я вижу, как незнакомец тянется рукой к верхней щеколде. Сейчас он откроет своё окно — и я для него исчезну. Современное мышление берёт верх — вместо того, чтобы протестующе замахать руками, я хватаюсь за телефон. Навожу камеру.
Маленькое чудо внутри большого: дом из прошлого остаётся на снимке, размытом, расфокусированном — просто жёлтый прямоугольник сквозь серую дождевую муть. И едва различимая фигура на его фоне.
Так, на память.
Дождь идёт в моём времени, смывая зимний вечер, грязный двор и незнакомый дом. Проступает красная вывеска магазина, зелёные листья тополя, мигающий сигнал светофора на перекрёстке. Наконец-то.
Теперь можно открыть окно.