«Ветер Трои» А. Дмитриева и «Семь способов засолки душ» В. Богдановой
Я мечтаю о красивой любви. Да, возможно, звучит смешно и по-детски, глупо и наивно, но я все равно о ней мечтаю. Думаю, это потому, что у меня есть привычка до последнего верить в лучшее и искать в людях что-то хорошее даже тогда, когда, как говорится, дело уже запахло жареным. К чему это лирическое отступление? А все это к тому, что даже несмотря на то, что сейчас отечественная литература, очевидно, переживает не самые лучшие времена, я продолжаю надеяться на то, что все-таки доживу «до живой литературы».
Вот и в этот раз я подумала, что, возможно, прорвавшись сквозь «Ветер Трои», который одним своим названием навевал что-то утонченно-романтическое, далекое и неведомое, и познав «Семь способов засолки душ», я узнаю, каково это — влюбиться в язык современного литературного произведения, да так, чтобы дух захватило и сердце защемило. Я знаю, что на Родине Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Пастернака, Набокова, есть почва для рождения выдающихся писателей. Должен же кто-то продолжить это богатое литературное наследие! Так что единственный вопрос, ответ на который я ожидала получить после прочтения выбранных произведений, — удастся ли А. Дмитриеву и В. Богдановой с этим справиться? Я верила в лучшее. Напрасно ли?
1. «Ветер Трои»
На поиски любви я отправилась вслед за «Ветром Трои». Перед путешествием я зареклась не читать отзывы бывалых. Решила, что нужно рискнуть и довериться судьбе. Но после того, как я перевернула последнюю страницу, мне, конечно, захотелось узнать, что думают об этом литературном приключении другие люди. К моему удивлению, на просторах Интернета я встретила десятки восторженных отзывов, большинство из которых сводилось к тому, что роман очень трогательный. Читатели убеждали, что «Ветер Трои» не оставит никого равнодушным. Они советовали даже запастись платочками, потому что благодарным зрителям сего литературного перфоманса под конец они обязательно пригодятся.
При всем моем уважении к А. Дмитриеву, человеку с немалым жизненным и профессиональным опытом, взаимоотношения с романом «Ветер Трои» у меня не сложились. Мы попробовали, попытались узнать друг друга, но сердце мое не дрогнуло. Поспешу заметить, что с эмпатией у меня всегда было все в порядке. Возможно, даже чересчур. Кто-то сказал бы: «Она плачет всегда и везде». И это отчасти правда. Я плачу во время просмотра фильмов и мультфильмов (и это необязательно должно быть слезливое кино вроде «Хатико» или «Титаника»), поздравления с днем рождения, прослушивания музыки — что угодно может меня вывести на слезы, но только не «Ветер Трои».
Что же меня оттолкнуло? Может быть, все дело в персонаже? По задумке Дмитриева, этот роман — коллективная работа друзей главного героя, которого все зовут просто и ласково — Тихонин. Именно их глазами мы видим этого достойнейшего мужа. Друзья упрямо твердят нам: он — Тихонин — невероятный человек. Раз так настаивают, хорошо: невероятный, значит, невероятный. Но в какой-то момент ловишь себя на мысли, что единственная сверхзадача этого романа — убедить нас, читателей, в исключительности некоего господина, которого любили и уважали его друзья.
По какой-то причине 300 страниц не хватило рассказчикам, чтобы я поверила в невероятность этого человека. Мое чувствительное сердце, всегда готовое к эмпатии, не почувствовало той особой нити, которая связывала близких этого мужчины. Я так и не нашла для себя ни одного весомого аргумента, который бы убедил меня в этом. Да, он молодец, что не озлобился на мир из-за товарища Побегалова, по милости которого он в юности угодил в колонию. Да, он молодец, что никогда не сидел на месте и всегда находил себе дело. Для некоторых женщин это большой плюс: многие ценят мужчин, которые умеют зарабатывать. А Тихонин был как раз из таких. Да, это достойно уважения, что он пронес сквозь всю свою жизнь любовь к одной женщине — Марии.
Но Тихонин был вечным мытарем. Он никогда не доделывал свои дела до конца: училище не окончил, многочисленные стартапы бросил, новую жизнь с Марией так и не начал. В его оправдание могу сказать, что не всегда это происходило по его вине. Вот только уж слишком часто его жизненные этапы обрывались на полуслове. В конце концов это становилось похоже на закономерность. А если уж говорить совсем начистоту, то на непостоянство, слабохарактерность под стать своей фамилии. Навязчивость же друзей-рассказчиков, которые представляли Тихонина как невероятно эрудированного «малого», местами выводила из себя. Конечно, он постоянно самообразовывался, много путешествовал, читал много книг, так много профессий освоил. Его кругозор был невероятно широк. Рассказчики говорили, что герой знает несколько языков: английский, немецкий, итальянский и даже немного турецкий и польский. Но, как только эрудит Тихонин назвал корейские буквы иероглифами, впечатление подпортилось. Ему ли, человеку мира, который дружил с не то корейцем, не то китайцем Шен Фином или Фин Шеном (тут рассказчики не смогли определиться), не знать, что в отличие от японцев и китайцев корейцы используют алфавит под названием «хангыль», а вовсе не иероглифы?
Тихонин так и не нашел себе пристанища ни в одном бизнесе, ни в одной стране, ни в одном человеке. Его слепая любовь к взбалмошной женщине, которая, по сути, любила только себя, в конце концов погубила его. А он, брошенный последним дорогим для него человеком, так и остался один, неприкаянный и вынужденный отдаться на растерзание морской стихии. Так что единственное, что он оставил после себя, — память о медной седине.
В начале я не понимала смысла этой детали. Почему и близкие друзья, и случайные знакомые, появляющиеся на жизненном пути Тихонина, так много значения придают его медной седине? Тихонин и сам понимает, что в ней есть какой-то потаенный смысл. «Я из России и давно седой. Просто моя седая голова отчего-то отливает медью на свету, и никто не скажет отчего…» — оправдывается он перед эмигрировавшей из Ирландии в Грецию Фионой. Но в конце я поняла: это единственная постоянная вещь в жизни Тихонина. Это пусть и эфемерный, но яркий след, который он оставил в жизнях своих многочисленных знакомых.
В чем же еще дело? Признаюсь, весь свет клином не сошелся на одном только Тихонине. С одной из лекций я навсегда запомнила одну мысль. Дословно воспроизвести ее я не берусь, но смысл ее таков: беда современных творений в том, что ты не веришь в происходящее. Это касается и кинематографа, и литературы. Даже когда мы говорим о фикшне, все-таки хочется видеть живых героев, которых, возможно, мы можем узнать в своих знакомых или даже в самом себе. Но о Тихонине Дмитриева так сказать трудно. Единственное, что приходит на ум — это пресловутая фраза Станиславского: «Не верю!» Да, я действительно не верю, что люди в 2019 году, во время пандемии, переписывались по электронной почте, а не в мессенджере. Речь ведь идет не о деловой, а личной переписке. Да, я не верю, что кто-то в наше время, пишет письма, по содержанию и длине походящие на те, что были в XIX веке. Не исключаю, что не перевелись на свете романтики, но выглядят они, очевидно, иначе.
В продолжение разговора о правдоподобности романа не могу не сказать о речи героев. Самый сильный диссонанс случился в той части романа, когда Тихонин после долгих лет поисков своей первой и единственной любви наконец-то нашел ее. Мария, которая прекрасно знала о чувствах своего робкого одноклассника, мечтала лишь о том, как бы ей поскорее и подальше уехать от матери-тирана. Выход нашелся. Но не в браке с Тихониным, готовым ради нее на все, а в замужестве за американцем Филом. Спустя десятки лет верный Тихонин разыскал Марию и решился отправить письмо по электронной почте. Так и завязалась их странная переписка, в которой меня удивило примерно все: начиная от платформы, где она была организована, и заканчивая языком, на котором она велась.
Позволю себе процитировать несколько фрагментов из писем. Вот выражения, которые меня особенно впечатлили: «осади коней и не сердись», «мы с тобой пока обходим стороной разную прозу жизни», «пошлю тебе благую весть», «с тобою», «смогу тебя ввести в наши, с позволения сказать, чертоги». Примечательно, как резко меняется слог Марии в письме. В основной части она пишет высокопарным книжным языком, будто говорит профессиональный литератор Дмитриев, а не героиня романа, эмигрантка Мария: «И острова на юге. И виноградники с оливковыми рощами, и море без границ на западе, и вид на материк на востоке, и зеленые вершины гор самого острова, уходящие вдаль, если посмотреть на север, — я все это живо представляю». Зато в постскриптуме возлюбленная Тихонина резко снижает высоту, переходя на такие слова и конструкции, как «сдал ментам», «сам отмазался», «тебя же упекли».
Быть может, все дело в ветре? Например, случайный знакомый по имени Прохор, встретившийся на пути Тихонина и Марии, искренне верил, что ветры сильно влияют на людей. По его мнению, затяжной сирокко вынудил одного поэта «на “п”» застрелиться, а секрет турецкой приветливости и доброжелательности кроется в мельтеме.
Ветер Трои, по всей видимости, непредсказуем, он постоянно меняет направление. А герои романа Дмитриева под стать стихии: они такие же непостоянные, любящие менять маски (и манеру речи).
2. «Семь способов засолки душ»
Завершив путешествие по Турции вместе с Тихониным и Марией, я решила кардинально сменить направление. «Ветер Трои» не принес мне любви, но зато нашептал попробовать что-то новое: например, прочитать «Семь способов засолки душ» писательницы В. Богдановой и отправиться в вымышленный сибирский город Староалтайск. С моей стороны было весьма опрометчиво садиться в одну машину к незнакомцу Роме и только что выписанной из психиатрической больницы Нике. Да и антураж был отталкивающий, мрачный и холодный. Вдобавок на ухо Богданова нашептывала что-то про орудующую в городе секту и потерянных людей, готовых на самые безумные поступки. Все это вынуждало держаться в тонусе и постоянно оглядываться по сторонам, потому что по пятам неотступно следовал страх упасть в шизофреническую реальность.
«Семь способов засолки душ», как сон при температуре 39 ℃: мутная картинка, странные действующие лица, абсурдность сюжета и, наконец, необъяснимость происходящего. Реальность, представленная автором, часто ускользала от меня, оставляя меня в замешательстве. Где заканчивается здравая действительность и начинается больная фантазия?
Книга меня в буквальном смысле опьянила. Так бывает с человеком, который с непривычки набрался. Набрался, потому что впервые попробовал современный литературный коктейль. И в этом нет ничего удивительного: человеку, ощущающему себя абсолютным дикарем, когда приходится иметь дело с современными произведениями, это свойственно. Да, Богданова вместе с ее персонажами одурманила меня, дала мне попробовать то, чего я не пробовала никогда в жизни. Теперь не нужно гадать, каково это — пребывать в нетрезвом состоянии. Мне показали, как могут всякие вещества заволакивать сознание, окутывать своими щупальцами и переносить в мир абсурда, где на улице бродит загадочная медведица, за занавеской прячутся умершие знакомые, а по квартире ходит Ворон в тренировочном костюме.
С моей стороны было бы неправильно утаить еще одну причину, по которой у меня (уже в хорошем смысле) произошло помутнение сознания. Меня подкупила оригинальность средств художественной выразительности. Ведь для автора мало рассказать историю о девушке с травмированной психикой — нужно показать, каково это — жить в мире, который ты видишь не так, как остальные. Ника смотрит на все, как те несчастные люди в сказке «Снежная Королева», которым в глаза попали осколки заколдованного зеркала. Все странные метафоры и сравнения красноречиво говорят об особенном внутреннем мире девушки. Для Ники небо — «мутное, как больной глаз», горы — нитки, которыми сшиты вместе земля и облака, а ярко-желтый свет от фар похож на масло, которое разлили на снег. Ника не просто закрывается в своей квартире — она «закупоривается» в ней, у нее поднимается настолько высокая температура, что «потолок и стены спальни стали извиваться, висевшие на них маски тибетских демонов щелкали зубами, пульсировали алым».
Вокруг Ники люди безбожно пошлые. Пошлые они не столько и не сколько потому, что любят материться, а потому, что потребности у них самые низкие, можно сказать, мещанские. Даже Рома, которого можно считать протагонистом, в какой-то момент падает в наших глазах. Нам рассказывают о молодом человеке, который живет себе тихую холостяцкую жизнь, без особых притязаний на что-то большее. У него даже есть благородные намерения поддержать отчаявшуюся от горя мать, найти пропавшую сестру Свету, помочь Нике обосноваться в этом жестоком мире за пределами больничных стен. И все было бы замечательно, вот только автор в один момент опускает читателей с небес на землю и зачем-то обращает внимание на то, как у Ромы «встает» на забывшую одеться Нику и как ему нравятся… ее «сиськи».
Летом я прочитала набоковскую «Лолиту», так что я понимаю, почему меня такая презентация подробностей покоробила. Набокову не нужно было заселять свой роман производными от слов на «х», «б» и «п», чтобы показать грубость и пошлость не по годам развитой нимфетки Лолиты. Ему не нужно было таким низким открытым текстом писать о возбуждении Гумберта Гумберта. Никто, конечно, не просит использовать слово «перси», говоря о женской груди. И тем не менее я уверена, что можно было подобрать адекватный эвфемизм к слову «сиськи», который звучал бы гораздо лучше, чем вариант Богдановой.
Я знаю, что присутствие мата в литературе — больной вопрос. На одном из недавних занятий в нашей группе разгорелась дискуссия об обсценной лексике. Мы говорили о влиянии языка и, в частности, мата на мышление человека. К единому мнению мы, естественно, не пришли, хотя в его неотъемлемой роли для понимания культуры народа, на мой взгляд, было бы глупо сомневаться. Но лично я против чрезмерного употребления мата, потому что убеждена, что люди, работающие со словом, способны описать даже самую абсурдную и возмутительную ситуацию так, чтобы это звучало громко и ярко.
Здесь поспешу сама же себе возразить и напомнить о наших классиках вроде Пушкина, Лермонтова, Есенина, Бродского, которые, как известно, не чурались крепкого словца. Одним из частых объяснений этому — создание особой атмосферы, эффекта приближения к народу, «вскрытие ряда социальных проблем». Но сейчас, мне кажется, доводы для использования мата должны быть еще более весомыми, чем 100 и 200 лет назад. Дворяне были оторваны от народа и с трудом представляли себе обратную сторону жизни, потому что в буквальном смысле говорили на другом языке. Сейчас же, в эпоху вседозволенности и свободы, отказа от ханжества и даже его осуждения, так смешно объяснять присутствие мата «созданием атмосферы». В этой связи пристрастие Богдановой к нецензурной лексике в своем романе мне кажется отталкивающим. Я убеждена, что все матерные слова, сказанные Ромой в порыве гнева, можно было спокойно «запикать». Уверена: читатели могут и про себя выругнуться, пока читают книгу и переживают вместе с героями трудности.
И тем не менее в отличие от героев Дмитриева у персонажей Богдановой, при всей их сомнительной адекватности, нет потребности выражаться на русском языке дореволюционного образца. Во время чтения романа, даже несмотря на то, что он наполнен галлюцинациями, не возникает сомнений в правдоподобности реалий. Я не была никогда в Сибири, у меня нет знакомых, связанных с сектой или пострадавших от секты, но я верю, что такой город и такие люди существуют и что говорим мы с ними на одном языке. Да, они используют нецензурную лексику, да, звучит это грубо и местами отталкивающе, но такова реальность.
Еще раз убедившись в существовании ужасов этой реальности, ты готов узнать про «семь способов засолки душ». Что входит в это загадочное руководство по заготовкам и кому оно пригодится? Ответов на эти вопросы я так и не нашла. Когда я открыла книгу и увидела семь глав, то есть душ, я подумала, что Богданова решила рассказать семь разных историй о семи разных людях. Но, к моему удивлению, роман был выстроен не так, как я себе представляла. Это был всего лишь линейный рассказ о конкретном моменте в жизни Ники. Было очень оригинально назвать главы душами, а подглавки выдохами, но объяснить такое решение чем-то, кроме жажды креатива, никак нельзя.
Вместе с тем, не до конца понятно, какой был посыл у автора в целом. Для чего была написана книга? Не для того ли, чтобы предостеречь наивных и отчаявшихся людей от преступников, прикидывающихся просветленными членами сект? Или есть другой смысл, который автор хотела донести до читателя? В этом смысле я солидарна с литературным критиком Галиной Юзефович, которая справедливо заметила, что произведение Богдановой больше похоже на наброски к роману, нежели чем на полноценный роман. «Не цельный текст, но его пунктирный план, из которого выпущены многие важные детали», — говорит критик. Да, автор явно забыла что-то нам рассказать и пояснить, оттого ее работа выглядит сыроватой.
И все же нужно отдать должное Богдановой — роман читается легко. Он захватывает, как фаза быстрого сна. Он такой же эфемерный и абсурдный, как сновидение, и в этом, вероятно, и есть его фишка.
Мои поиски романа с языком продолжаются. Я, как и многие девушки, все еще питаю надежду, что когда-нибудь мне удастся встретить свою любовь… любовь к современному произведению, которая меня унесет на седьмое небо. С «Ветром Трои» романа с языком не получилось, а «Семь способов засолки душ», к сожалению, дали лишь ложное ощущение любви. Книга Богдановой была словно встреча с «крашем», мимолетная влюбленность, курортный роман, чары которого очень скоро развеялись. Но я буду надеяться, что у меня все еще впереди.