О романе Людмилы Садовниковой «Мать-и-мачеха»
Дебютный роман Людмилы Садовниковой «Мать-и-мачеха» (пока в рукописи. — Прим. ред.) летал со мной на Камчатку нынешним августом — четыре взлёта, четыре посадки, отголоски большого землетрясения, подъёмы на вулканы (и что серьёзнее, спуски с оных), медведи и лисы в естественной среде обитания: всё это мы с романом прошли бок о бок. Роман вёл меня, я носила его — и в рюкзаке, и в сердце. Носила и отчаянно завидовала автору — я жила в измерении романа две недели, автор — три долгих года, за которые он прожил бок-о-бок со своими героями пятьдесят лет.
Мне отчаянно не хватило этого романа — и я была полна им по самую макушку. Герои — от главных до второстепенных и третьестепенных — были пугающе, но и восхищающе объёмны — боже мой, они даже пахли ярко и разно! — и это стереоскопическое вовлечение в текст было непреодолимо. А вакхические сцены свального блуда ли, похорон ли — либидо и мортидо! — сцены, щедро рассыпанные по роману, сцены-иллюзионы — лабиринты, кривые, но все же зеркала — как ни странно, примиряли меня, читателя, с несовершенной человеческой — от живота — природой. Да что там примиряли — и сцены эти, и весь роман в целом пересобрали меня, как не пересобрал бы ни один психотерапевт — смысл жизни в жизни, и ты можешь (и сможешь) её жить.
Не могу не отметить отдельно язык романа — то, что это проза поэта, слышно с первого абзаца: «Первая его жена, лучшая висимоуткинская швея, повесилась», сообщает нам автор через косвенную виновницу трагедии, которая «покачивала головой и голосом». Это очень красивый, максимально плотный язык (отчаянная зависть номер два!) — через весь роман течёт вода, живая и мистическая, но берега этой воды так чётко и остро очерчены авторской рукой, что диву даёшься, как автор во всей «прибрежной» груде героев и судеб не запутался, не сбился, не сбил коленей и костяшек пальцев, а собрал все воедино хирургически точно.
Ну и если совсем просто — мне было очень интересно. Пожалуй, это единственная прозаическая книга за последний год, расставаться с которой и в процессе чтения, и по прочтении мне было безумно жалко. Дорогая Людмила, пожалуйста, выдайте мне продолжение! Я знаю, я уверена, оно на подходе.
Роман имеет сложную конструкцию — классические сюжетные арки, состоящие из экспозиции, нарастающего действия, кульминации, падающего действия и разрешения, встают в архитектурную анфиладу, продольной осью которой является жизнеописание Верки (Верька-а-а!), Веры, Веры Павловны Уткиной от двадцатых до шестидесятых годов двадцатого (не поднимается рука написать — прошлого) века. Жизнеописания настолько подробного и цельного, погрузившись в которое с неприятным холодком по спине понимаешь, как велика человеческая жизнь, как невелико время, как нетороплив его ход, как постоянны его приметы — как недалеко ушли мы за прошедшие сто лет, а то и вовсе не ушли, а вращаемся вокруг его, времени, — или своей же? — оси.
Роман очень фотографичен, но на свой манер — если на обычных фотографиях информативна лицевая сторона, то перед нами ворох двусторонних отпечатков — и автор терпеливо учит нас смотреть на карточку с двух сторон, но так и не научил, лукаво улыбаясь, разделять лицевую и изнаночные стороны. Всё в романе дуально — начиная от названия, задающего основную линию практически в лоб, но по ходу продвижения вглубь текста, раскрывающегося в метафору куда богаче скромного, практически сорного цветка. Мать — Надежда и мачеха — Матрёна в сюжетном вихре (ворох, вихрь!) то сливаются в одно лицо, то разбегаются друг от друга, как по льду зеркала. Сама Вера, став Верой Павловной и дважды матерью, показывает нам чуть ли не биологическую контаминацию, но «загрязняющий» субстрат очевиден, хотя автор не выдаёт оценочных категорий, предъявляя читателю высший пилотаж художественно-прозаического письма.
О чём этот роман? О деревенской, о городской жизни, о пирогах, о похоронах, это и триллер, и детектив, и драма. И мелодрама, куда уж без. О любви всяческой — и земной, и небесной. О труде. О принятии и преодолении. О — да-да! — истоках ювенальной юстиции. О пуговицах и блузках, о валенках и чулках. Обо мне, о вас, о всех нас — героев в романе очень много, хватило бы на трёхтомную сагу, но автор, повторюсь, щедр.
«Родные мои. Дорогие. Любимые. МОЖНО ЖИТЬ», — кричат нам автор и Верка в завершении книги. И ведь действительно, можно.