рассказ
Памяти деда Ивана Матвеевича Калинина
Мальчик рос болезненным и слабым. Он часто и подолгу недомогал, и однажды заболел так, что глаза его матери не высыхали от слёз… Ему делали уколы, от которых жалко вздрагивало его худенькое тельце, но он не плакал, а только прятал лицо в подушку и неподвижно лежал некоторое время.
Семья мальчика жила в маленьком городе, ещё нарождающимся на свет божий. Каждое утро отец и мать мальчика уходили на работу, оставляя его на догляд бабушке и деду. Доктор, бывший однополчанин и настоящий друг деда, появлялся в доме почти ежедневно, ласково клал ладонь на покрытый каплями пота лоб мальчика и говорил: «Ну, как наши дела, гвардеец?». Мальчик слабо улыбался и каждый раз отвечал: «Хорошо». «Хорошо-то, хорошо, — бурчал доктор, — да вот говорят, что ты молока не пьёшь, а?». Мальчику становилось почему-то стыдно, и он отворачивался к стене, натягивая одеяло повыше.
Случилось так, что мальчик действительно не мог пить молоко: от него на лице проступали красные пятна, величиной с копейку, мальчика сильно тошнило и рвало так, что, казалось, вот-вот вывернет наизнанку. Он привык к слову плеврит, представлявшемуся ему составной частью фамилии: Иван Иванович Плеврит. Но было ни капельки не смешно.
Однажды утром мальчик проснулся раньше обычного, его мутный спросонья взгляд наткнулся на деда, стоявшего спиной к нему, у окна. Когда дед повернулся в полуоборот, мальчик увидел стакан молока посреди подоконника.
— Я тут молока себе налил, — сказал дед. — Ты, Матюха, смотри у меня, не трожь. Я и старой наказал. Угрохаю всех, ежели что.
Как только за дедом закрылась дверь, мальчик осторожно встал и, шлёпая босыми ногами по широким половицам, добрёл до окна, не спеша, маленькими глотками выпил весь стакан, чувствуя слабый вкус меда и терпкую горечь сока алоэ. До возвращения деда он успел лечь в постель и успокоить бешено колотящееся сердце.
Дед, увидев пустой стакан, рявкнул на весь дом:
— Кто? Считаю до трёх. Раз… Матюха, ты? Твоя работа? Два…
Мальчик отрицательно затряс головой, изо всех сил стараясь сдержать кривящийся в улыбке рот.
— Ну, значит, ты старая, — крикнул дед в коридор. — Подь сюда!
В комнату вплыла бабушка, вытирая руки о фартук поверх тёмного платья, пахнущая беляшами и пирожками, прочими вкусностями, обитающими на кухне.
— Молись, несчастная, — гремел дед.
— Истинный бог, — шепелявила бабушка, ― Истинный бог, ни сном, ни духом…
— Ладно-о-о, — зловеще тянул дед, — я своё в обед возьму. Разбойники…
В обед повторилась в той же последовательности утренняя история: мальчик выпил молоко, дед громыхал на весь дом, бабушка крестилась и открещивалась…
И в ужин.
И мальчика совсем не тошнило.
Шли дни. Мальчик пил дедово молоко, и постепенно настолько окреп, что стал выходить во двор и гулял в саду… Как-то раз, заглянув из сада в окно, он увидел свою маму и деда, сидящих на диване в горнице. Мама целовала руки деду, а тот что-то ей смущённо говорил, стараясь отдёрнуть свои похожие на широких лещей ладони.
«Чего это она?» — подумал мальчик и тут же забыл обо всём, заприметив на одном из цветов ослепительно-красивую бабочку.
Мальчик давно уже стал взрослым.
Давным-давно погиб его дед, разбившись на железнодорожном переезде о шлагбаум.
Много позже он похоронил бабушку.
Несколько лет назад в страшных мучениях умерла его мать.
А молодая жена мальчика никак не может понять: почему иногда за завтраком её муж замирает, остановив взгляд на стакане с молоком, не замечая её и не слыша слов.