***
Больше жизни твоей только жизнь,
что вокруг расцветает, струится,
прёт, жужжит, за неё и держись.
Пряным духом наполнит душица.
Трепеща органзой, стрекоза
в новый день залетит, как в теплицу.
Распахнув голубые глаза,
легкость юности с ней возвратится.
Стриж, стремглав уходящий в пике,
к широте приучая, к размаху,
не дает дотянуться тоске
и поддаться смертельному страху.
***
Не сон и не вымысел — белая ночь,
меняясь в лице, устояв еле-еле,
пытается обморок свой превозмочь.
На куполе крест или крестик на теле
блеснёт и опять растворится, как дым,
и нежное сердце окутает слабость.
Ты вечно останешься здесь молодым
и клёну, и вязу на вечную радость,
стремясь ускользнуть за незримый изгиб
текущего времени, серенькой Мойки,
решив, что теперь-то уж точно погиб,
но это признанье в любви, да и только.
***
И снова лето. И опять стрекочет
кузнечик сухопарый — мой сосед,
из недр глубокой, самой тёмной ночи —
из царства мёртвых выпрыгнув на свет.
Так мал и лёгок, что не видно тени.
Один рывок — и пройден путь земной…
И песнь его — не песнь, а только тренье
конечностей толчковых за спиной.
***
Вот друг с мимолётной улыбкой
по-дружески гадость сказал,
и мир, и до этого зыбкий,
разлукой дохнул, как вокзал.
Вот слух о тебе нехороший
другой уловил, как радар —
бери и неси эту ношу,
держи, будь любезен, удар,
не то прослывёшь идиотом,
обидчика братски любя.
Сочувствие, такт и забота
придуманы не для тебя.
Ни лёгкой волны многоточий,
ни жалости, нежности — тьфу —
лишь стойкости жизнь от нас хочет,
бросая пылинкой во тьму.
***
От себя устав, отвернувшись от дней и лет,
став никем, вдруг полюбишь всё это снова:
словно время тающий снег, золотистый свет,
слепо теплящийся в уголках сквозного,
продувного, тайно ведущего вглубь двора.
Тот же тополь и та же звезда — награда
за стремленье к счастью, за преданность вечерам.
Тусклой лампочкой, затхлым душком распада
встретит дом, в который вернуться всегда влекло.
Постоишь, прислонившись спиной к перилам,
вспоминая нежность, забывшееся тепло, —
всё, что эти годы тебя хранило.