Илья Дейкун ‖ Тревога симультанности

Об «Эзотопах» С.К.К. написано, что они «неоконцептуальные», это верно, и это можно расшифровать как комбинаторное соединение четырех доминант: двух технических и двух эстетических. С одной стороны, налицо технические «тяга к симультанности» и  «лингвосемантическая игра», с другой же, они преобразованы ироническим сознанием (либо можно сказать, что постоянно производится игра нескольких семантических планов, но у С.К.К. язык никогда не предоставляется самому себе, он подчинен тщательно конструируемому субъектному дискурсу, поэтому более целесообразно говорить об ироническом как об эстетической концепции). Это ироническое сознание является также носителем религиозного нью-эйдж стиля (то есть оно эстетизирует синкретическую религиозность). Если эту формулу раскрыть, то получаются ряды очень сконцентрированных высказываний,  фиктивного носителя иронического нью-эйдж сознания. Их можно расположить по степени усиления указанных качеств. При этом, конечно, они обладают семантическим ореолом формы, который я добавлю как истолкование ниже. Но сразу стоит оговорить, что эти ряды никаким образом не отражают то, что представляет из себя сборник, а просто необходимы как его «рецептивная разметка».

1. Графемно-симультанное ироническое нью-эйдж высказывание (далее И-Н-э): во первых, «вкащкГомункулмемуаслоноподобныйсммваиипаиждунвсмав» в «Расколдованной теургии». Еще более сильно в «Энигматическом ключе»: «VFMBYfNf4Fe8fIvPWtja5nu3BaLbKxYNfQXtD9SnVnU= / кеохечситин изпакнаке». Здесь первая часть двустишия — закриптованный ключ, а вторая — набор звуков, полученный, возможно, программным методом расшифровки. В объявлении ключа стихом идеальный читатель должен видеть отсылку к фаунд-поэтри и к концептуалистским практикам поэтизации обыденного дискурса, к авангардистским практикам коллажа. Такая линия должна упираться в создание собственных шрифтов, затем в перевертни Авилиани, затем в создание собственного алфавита. Но создание футуристической языковой утопии для С.К.К. никогда не является целью.

2. Графическое симультанное И-Н-э представляют две таблицы: а) «Таблица для прочтения» в «Бессмысленных чит-кодах», и б) «Триумф азбуки морзе» вместе с таблицей, а также «Структура вещания» в «Спиритисте на радиостанции». Здесь важно, что это «вставленные картинки», то есть они представляют концептуалистскую транформацию знака: иконический знак таблицы есть индексальный знак шифрования и есть набор специальных символов той или иной буквы. Графическое симультанное через код морзе превращается в семантическую симультанность вполне расшифровываемого: например, … — … ..- .-.. .. — ..-.. — .-. переводится как СОСУЛИМЭТР.

3. Лингвосемантически симультанное И-Н-э: начинается с сложения корней, например, «воскересь» («Расколдованная теургия») и образования парадоксальной семантики прозрачной зауми, а затем усиливается панглоссии «Астрологических подделок», где надо переводить с немецкого, с индонезийского, с финского, с украинского, с испанского и т.д., сопоставлять это с подписью задом-наперед. И на мой взгляд достигает предела в той же панглоссии, но представляющей «Архивные материалы из родовой папки потомственного борца с лженаукой Ивана Сергеевича Верховодова», а именно «Солярис Зодиачи». Густота здесь в следующем в добавлении фантастических дат к иноязычным высказываниям, входящим в блок с подзаголовком одного из знаков зодиака. Сам дискурс: зодиак, борьба с лженаукой, отдельные фразы, вроде глубокомысленных «Draco dormines nunquam titillandus», ирония в несоответствии формальной изощренности необязательности содержания. Предел лингвосемантического сгущения в достигается не в «Эзотопах», а в экспериментах Туфанова «К зауми», где «в процессе заумного творчества простые морфемы разрушаются и получаются простые звуковые комплексы, осколки английских, китайских, русских и других слов», то есть лингвосемантическая сгущенность выходит к воображаемым палеолингвистическим реконструкциям. Но это опять не является целью.

Ключ к тому, чем являются «Эзотопы», на мой взгляд в том, как трактовать название. Эзотопы — по простейшему сложению корней — это эзотерические топы, то есть общие места некоторой нью-эйдж риторики, предполагающей свои фигуры, свой стиль и т.д.:  ченнелинг, спиритизм, ведовство, псевдонаука, конспирология, мантика, мистика, эсхатология, компьютеризированная нумерология, диджитал-эпифании и т.д. — вот перечисление глав / разделов «Эзотопов. Фигуры, предполагаемые этими топами уже даны выше в сгущениях: при мантике нужна либо открытая символическая парадигма (знаки зодиака, спиритическая доска), и здесь возникают картинки и полевые структуры, либо хитроумный аппарат, им становится компьютер и все, что связано с кодирующими программами (С.К.К. предлагает гадать по «генератору случайных чисел», по «International Standart Book Number»), ведовство, нумерология и ченнелинг связаны с магическим мышлением, которое предписывает видеть связь всего со всем. Например, в одном из автономных фрагментов «Ченнелинге» устанавливается не только синтаксическая, но и сюжетная через образы технологичного урбанистического пейзажа связь между «бонобо», «чакрами», «материками», «катарсисом», «биохакингом»,  и даже «роботизированным йогином».

Так опять же запросто раскрывается содержание все книги, разве что выбиваются два раздела. Один из них —  оммаж «некрореализму» (через придуманный «некровитализм»), другой — поклон своей поэтической традиции в «Русских потаенных вэрвидах», где фигурно написаны имена авангардистов и неоавангардистов: Ры Никоновой, Сергея Сигея, Бориса Констриктора и т. д.

Но, на мой взгляд, и этот подход не до конца раскрывает главную движущую силу сборника. Для того, чтобы ее увидеть, надо обратиться к тому, что вписано в «Эзотопы» более наглядно, чем сложение корней, а именно — к понятию из атомной физики, «изотопы». Здесь для нас важны три момента физических «изотопов». Во-первых, они есть «изо-топы», то есть «то-же-местные», или «заменители», или «подменители», или просто «двойники» атомов химической таблицы менделеева. В разрезе химии они не отличимы от «оригиналов», но в разрезе физических свойств — они есть иное. Здесь простейший интерпретативный ход в том, чтобы искать этих доппельгангеров. Например, можно указать, что С.К.К. есть именно фиктивный, а не настоящий, субъект нью-эйдж сознания, отсюда ирония и зашифрованная бессмыслица. Но к этому простому шагу необходимо добавить более сложный учет метафоры изотопа: он существует только при рассмотрении его в физическом аспекте, где главным его качеством как родового имени  становится нестабильность (подавляющее большинство изотопов нестабильны): они постоянно испускают электроны, позитроны, распадаются, превращаются. На их распадении и превращении строится ядерная реакция. Через эту метафору можно понять динамику «сгущенности» «Эзотопов». В этом динамическом аспекте можно высказать очевидную критику: «эзотопы», являясь ироническими заменителями авангардной симультанности, распадаются в силу своего эстетического несовершенства, незаконченности. Незаконченность и несовершенство — это уже многократно мной отмеченная «необязательность». На языке спекулятивного реализма — это контингентность. «Эзотопы», если назвать так каждый псевдо-авангардистский сгусток, создают поле контингентности поэтического, у них нет достаточного основания. Они являются читателю как фактичность того или иного смыслового агрегата на странице.

Но здесь кроется третий, на мой взгляд важнейший и переворачивающий все уровень. Фактичность «эзотопов» не отменяет то, что они складываются в реакцию: реакция перебора форм в «Эзотопах» особенно направленная. Я думаю, а композиция сборника мне подсказывает, что исходным продуктом распада была тревога. Постараюсь это объяснить. Весь, довольно большой, первый раздел «На чердаке постсекулярного христианства» является эксцентричным, странным, но все-таки искренним и удивительно личным напутствием отца сыну: «сынуль, я посетил Лавру», «Сынча, привожу…», «Используй настоящие имялитвы, сына, дважды в год…».   Само то, что интимное обращение отца к сыну есть напутствие, причем духовное, сам выбор жанра, выдают фундаментальную тревогу отца. А подробность наставлений только усиливает это впечатление. Отец советует сыну, что читать, какое духовное делание совершать, где молиться («Особые места для молитв»), как молиться («Молитвы»), за кого/что и кому («Имялитвы»). Отец хочет максимально уберечь сына от чего-то. Мир, в котором отправляются «напутствия» страшен, потому что в нем  предписываемое может осуществиться, то есть это распахнутый трансценденции мир  Бога и божественного чуда как произвольной приостановки естественного порядка. В общем и целом, это мир, структурированный экзистенциальным страхом. Но этот мир чуда прямо противопожен миру мантики, пространство которого предполагает весь оставшийся сборник: ведь магическое мышление, и это консенсус исследователей (Фрейд, Фрезер, Флоренский, Фрумкин), есть мир, где в принципе все доступно магическому воздействию и все объяснимо, а единственное условие чуда его непредсказуемость и необъяснимость. В попытке избегнуть последнего С.К.К. от наставлений сыну переходит к кропотливому налаживанию конструкции, которая бы исключила кару или даже благодать необъяснимого Бога. Эта конструкция состоит в тотальной бессмысленной мантике, в изотопичности эстетическому (то есть мантика прячется в поле эстетического), в ироническом преуменьшении магического (то есть надежда следующая: комичное магическое вряд ли будет противоположено трансцендентному, а если и будет, то тоже смешному, комически сниженному «боженьке», с «чудачествами-чудесами»). С этого ракурса становится видно, что весь сборник подспудно состоит в том, что, запуская бесконечные поэтические реакции в среде нестабильных эзотопов, С.К.К. пытается спасти своего сына, или снять свою тревогу о нем.