…Привязалось, что Юрий Трифонов похож на гайдаевского Шурика. В фильме «Иван Васильевич меняет профессию» у славного изобретателя машины, пронзающей время, была черно-белая рубашка в клетку и квадратные очки в тёмной толстой оправе. Почти такие рубашка и очки у Юрия Валентиновича на известной фотографии за письменным столом (она оформляет страницу Трифонова в электронке «Большой российской энциклопедии» и её же «Новый мир» размещал на странице конкурса эссе к 100-летию писателя, для которого и писался этот стремный текст).
Внешнее сходство Трифонова на этом снимке с актером Александром Демьяненко в образе Шурика удивительное. Сильней всего поразило выражение лица, а ещё точнее, взгляд ― усталый и 
будто смирившийся. Роль студента в подстреленных брючках в литературе досталась Трифонову ― здесь и премированные «Студенты» в тему. Близнецы по проходному типажу, ставшему пожизненной маской. Демьяненко свой драматический талант, мизерно, но реализовывал в озвучивании зарубежных синем. А Трифонов умещал в требуемый соцвременем текст всю сартровскую тошноту жизни. Маркеры «тошнотности» используются в повести как самый предельный показатель душевного недомогания, морального неприятия, когда одно слово выступает концентратом экзистенциального, которое могло бы потребовать в обычном течении тяжёлой многословности. Трифонов ухватил удобный триггер: определение, знакомое по ощущениям, по дискомфорту практически каждому, ведь нет, наверное, человека хоть раз физиологически не испытывавшего тошноту. Как говорится, вместо тысячи слов ― горячий шершавый сгусток: «Тошнотворная невыносимость — вот что такое просьбы, и это делает все разговоры, чаепития и родственные встречи фальшивыми».
…И тут показалось, что Сергей Троицкий тоже близнец. Точнее Серёжа. Всё тот же Шурик, только Серёжа. Конечно, он не тупой, Данилов сильно позже напишет пьесу, с тупой болью. Но в отличие от жены Ольги Васильевны (лишь несколько раз на протяжении всей повести её просто Ольгой/Олей называют), Троицкого в начале полным именем недолго повеличали и всё.
Понятно, что бὀльшая часть повествования в «Другой жизни» идет как бы от лица Ольги Васильевны ― биолог, старший научный сотрудник, заведующая лабораторией ВНИИС, вдова не защитившего диссертацию историка-фаталиста («Студентка, комсомолка, спортсменка и просто красавица!»), ― но опосредованно, смешанно с голосом рассказчика, который знает всё изнутри и со стороны и выступает с позиций психотерапевта и медиума Ольги Васильевны и автора-наблюдателя. Сложносочиненное третье лицо. Как если бы режиссер играл за всех, но особенно много внимания уделял главной героине.
Ольга Васильевна ― этакий товарищ Саахов, от которого не сбежала «кавказская пленница» Серёжа. Вряд ли Трифонов не смотрел хит о новых приключениях Шурика: «Кавказская пленница» вышла в прокат на 8 лет раньше, чем состоялась публикация «Другой жизни» в «Новом мире». Наверняка, слышал что-то. И почему-то легко верится в перевернутую в трагедию комедию о безволии и эгоизме, переходящем в собственничество, которую Трифонов написал как городскую прозу.
(Об историческом контексте «Другой жизни» достаточно убедительно сказали Мария Гельфонд и Анна Мухина в статье «Повесть Ю. В. Трифонова «Другая жизнь». Опыт исторической реконструкции» («Новый мир», № 6, 2023). Логично доказано, что Троицкий шестидесятник, мало того, в подтексте читай: латентный диссидент. И автопортрет Трифонова проступает в образе Серёжи. Но Ольга Васильевна всё-таки главней.)
Потому что она, как товарищ Саахов, по собственной воле взяла человека и привязала к себе, думая, что на самом деле привязана сама. Привязала, чтобы иметь желаемое. Ольга Васильевна недаром грузная: женщину с тонкой конституцией мужчина поднимет и отнесет туда, куда ему надо, здесь же ― валун-баба, опора, столп и столб, к которому привязан Серёжа. А с чего началась привязанность? Правильно. Гагры. «Алло, Галочка? Ты сейчас умрешь! Потрясающая новость! Якин бросил свою кикимору, ну и уговорил меня лететь с ним в Гагры!..» Кто посмел утверждать, что в СССР не было секса, тот не читал «Другую жизнь» Трифонова. Она вся об этом. Вся Ольга Васильевна это. Ее прожорливая ревность была предопределена добрачными интимными отношениями с понравившимся, то есть сексуально ей привлекательным парнем (к Владу, видимо, влечения не было, несмотря на его перспективность и положительные характеристики ― любовь приходит после страсти). Никак иначе. Поскольку женщина всех остальных товарок воспринимает через призму себя. Если она поддалась и предалась, то, разумеется, и любая другая при случае поступит так же. Железная логика, цепь замкнулась. Оттого ревнует ко всем: Серёжа не стал Ольге Васильевне другом, не был равным. Их разговоры, за которые она рьяно цеплялась, в основном сводились к обсуждению его никчемности как специалиста и старости как мужчины. Жалость лейтмотивом. Говорят, что старые люди молвили «жалею» в значении «люблю», и «жалкий мой» равен «любимый мой». Только есть в жалости Ольги Васильевны странная тошнотинка. Будто одаривает с высоты своей или одолжение делает, соизволяет величайшей милостью, и когда не получает даже благодарности, не говоря уже о воздаянии должного и признательности, недавние порывы протухают и вызывают ярость и злобу, изжогой жжёт осознание горькой несправедливости и никуда не девшегося одиночества. Ольга Васильевна по имени-отчеству у Трифонова потому, что подчеркивает ― она всего начальник, семья с Серёжей была её проектом. Он как творческий человек, увлечённый своей идеей, принял предложенные блага, ведь всякому мужчине нужен очаг и не помешает уют. Их жизни, о которой так мученически рефлексирует Ольга Васильевна, в глубоком смысле близости душ и сердец, с переплетением нитями взаимопонимания, поддержки, общего любопытства, а не ситуативного интереса ― поездка на мотоцикле с Пантюшей, внезапно омолодившая, до залихватского свиста и кричалок, Серёжу, далась ей со смехом сквозь слезы, с рассудочным усилием ценить его недолгое раскрепощение ― по-настоящему не было. Он, подобно Шурику, случайно стал соучастником похищения невесты семьи, а организовать, по собственному желанию, побег из плена не смог.
Несвобода Троицкого заключалась в его идее. «Разрывание могил» требовало воли и веры. Нити Серёжи ― это письма Юры. Это розыск родителей, стояние в очереди передать матери в лагерь передачу, в любую погоду одно и то же потертое пальто, скупые слезы в дневник. Отчего вдруг московская охранка и спиритизм? Да чтобы создать хотя бы иллюзию поиска ответа, кто сдал Трифоновых, кто ходил в сексотах. Но Юрий Валентинович был реалист и поэтому Серёжа не вытянул, не связал нити. Кстати, у инженера-изобретателя Тимофеева тоже не получилось убрать стену в палатах Ивана Грозного, время понарошку соединилось, привиделось Михаилу Афанасьевичу.
Трифонов так же был экзистенциалистом и поэтому Ольга Васильевна олицетворяет жизнь другой литературы, в которой есть нетерпение сердца ― не зря Серёжа собирал Цвейга, ― есть виртуозная психологическая достоверность и откровенность. И в городской прозе нет города, а есть люди. Как фон и фактура. А главный герой всё же другое. Пресловутая тошнота…
