О романе «Сорока на виселице» Эдуарда Веркина и сборнике рассказов «Скоро Москва» Анны Шипиловой
«Большая книга» — это для меня не столько премия (честно говоря, я редко смотрю, кто в итоге победил и какое место занял), сколько возможность найти что-нибудь интересное для чтения. Книжные полки в «Яндексе.Книгах», конечно, иногда рекомендуют что-то новое, но с завидной регулярностью «Вам может понравиться» оказывается тем, что мне вообще не нравится, и приходится плеваться и закрывать книгу, или плеваться и дочитывать. В этом смысле шорт-лист «Большой книги» — как большая, уже отобранная профессионалами и экспертами полка рекомендаций. Местами, конечно, попадается что-то, что дочитать удаётся с трудом, но подавляющее большинство — как минимум стоит того, чтобы с этим ознакомиться.
После короткого ознакомления с аннотациями всех книг, выбор пал на «Сороку на Виселице» Эдуарда Веркина и «Скоро Москва» Анны Шипиловой. В первую очередь, потому что они совершенно разные. На страницах СМИ и в телеграм-каналах про Веркина пишут чуть ли не как про новых братьев Стругацких, ностальгируют по советской фантастике и всячески продвигают. Анну Шипилову же то хвалят в понимании женской души, то обвиняют чуть ли не в оппозиционных настроениях.
Предлагаю начать с Эдуарда Веркина, потому что, честно говоря, я питаю слабость к той самой советской фантастике, которая покоилась у каждого ребёнка на даче или в бабушкиной библиотеке. В детстве казалось, что часы, проведённые за чтением Кира Булычева или уже упомянутых братьев Стругацких, пролетают совсем незаметно, и выходило так, что или засыпаешь с книжкой в руках, или, тайком от родителей, прячешься под одеялом с фонариком, потому что на дворе уже ночь, а Алиса так и не разгадала тайну Третьей планеты. В общем, после хвалебных отзывов, ожидания от «Сороки на виселице» у меня были достаточно высокие.
Первое, что я хочу сказать, — общего с братьями Стругацкими не так много. Название, видимо, оммаж на «Улитку на Склоне», но хронотоп такой рассеянный, что никаких ассоциаций с четкой мотивацией персонажей Стругацких у меня не возникло. Главный герой «Сороки на виселице» — спасатель по имени Ян, который работает на плато Путорана. Роман, по большому счету, антиутопия. Мир будущего — это мир, в котором никто никогда не умирает, а ученые записывают сказания о трамваях и пингвинах, чтобы у них было хоть какое-то дело. Это чем-то напомнило киберпанк-коммунизм Кира Булычева, хотя автор цикла про Алису Селезневу, конечно, больше писал о приключениях. Один из самых популярных способов отдыха в этом мире будущего. За туристами присматривают спасатели — одним из которых является Ян.
В «Сороке на виселице» земляне колонизировали девять миров, и никого там не нашли, и не могут продвинуться дальше в своих исследованиях космоса. Причем это единственный повод для страданий, а страдания в утопическом мире будущего — скорее привилегия, чем базовое состояние (а это для русской литературы достаточно нехарактерно), поэтому Ян, например, совершенно не умеет и не испытывает необходимости в страданиях, пока его не включают в состав Большого Жюри — организации, которая собирается на планете Реген и намечает вектор развития человечества на ближайшее время. Половина состава Жюри — это ученые, вторая половина — случайные люди. Как раз во вторую половину попадает Ян.
С одной стороны, подход метамодернистский — подвижный, местами непонятный, сшитый из разных бесконечных новелл, напоминающих не то «День Сурка», не то «Цветы для Элджернона», немного странное, успокаивающее чтиво. Ян служит, в некотором смысле, калибратором для физиков, которым не хватает ясности ума, пока он умирает, потом ещё раз умирает, и так по кругу.
С другой стороны, у меня сложилось ощущение, что читать было немного утомительно. Люди живут бессмысленно, персонажи — плосковатые, а ответов на задаваемые вопросы (если вопросы вообще есть) читатель не получает. Конечно, это опять легко связать с метамодерном, но местами мне читать было скучно. Скорее даже не скучно, а непонятно и утомительно — есть некоторая атмосфера старой фантастики, но кажется, что это слишком утомительно, запутанно и непонятно. Можно было бы сравнить институт с Солярисом и по архитектуре, и по воздействию на человеческое сознание, хотя и тут есть одно «но». «Солярис» мне напомнил и такой же метамодернистский роман «Четверо» Александра Пелевина, только читался он гораздо легче и интереснее. То же психическое коллективное, те же перемешивания разных сюжетных веток, такая же немного невнятная концовка, и всё равно авторский стиль давал возможность читать о родине, любви, сумасшествии и вечном — как приключение. У Веркина — как странный медитативный аттракцион на любителя.
Если слова Марии, героини-библиотекаря, о том, что задача литературы — запутать читателя и провести его за нос, действительно отражают авторское кредо, то Веркин свою цель выполнил. Стиль у автора… специфический. В начале автор добавляет много терминов, и проходить через него надо с тем же трудом, с каким десятиклассники читают «Войну и мир» со сносками с французского. Если идти дальше — терминов становится меньше, смысла — больше, но мне всё равно недостаточно. С языком у автора могло бы сложиться волшебство, только применено оно не для оживления персонажей, а для создания тумана. Не до плотных характеров и глубокого эмоционального контакта с читателем. Веркин рисует вариант будущего человечества, от которого трудно отмахнуться: противоречие между вечным стремлением к познанию и конечностью человеческой жизни, между неостановимым прогрессом и его ценой для психики и отношений. Кто здесь настоящие герои — те, кто жертвует собой, или «синхронные» физики, больше похожие на мёртвые души?
И всё равно мне чего-то не хватило, осталось ощущение незаконченности. Может быть, из-за плоских персонажей, может быть, из-за самого жанра утопии, но желания перечитать эту книгу у меня не возникло. И вряд ли возникнет, потому что, с одной стороны, сознательно я понимаю, почему все возносят Веркину хвалебные отзывы, и стиль у него характерный, и владеет он им филигранно. Наверное, литературовед или филолог обязательно вписал бы эту книгу в список рекомендаций. Но как читатель… Очень сомнительно. Если кто-то из моих знакомых не увлекается литературой, как исследователь, вряд ли этот человек захочет продираться через словесную паутину, сплетенную автором «Сороки на виселице». И это при том, что, вообще-то, подобные форматы мне нравятся: «Пастернак» Елизарова и «Шатуны» Мамлеева были проглочены за несколько дней почти одним махом. Но с Веркиным почему-то не сложилось.
Зато сложилось с Анной Шипиловой. На первой же странице поиска в «Яндекс» по запросу — выдаётся пост «ВКонтакте» про то, что сборник «хитро состряпанная подделка, неприятно, обрыдло». И, честно сказать, это было из разряда «Мне говорили про вас столько гадостей, что я ни капли не сомневался: вы прекрасный человек». В книге двадцать рассказов, двадцать рассказов о женщинах, чья жизнь превращается в кромешный ад. Наверное, чтобы назвать эту книгу «подделкой», нужно вообще никогда в жизни не общаться с женщинами и девушками, не вслушиваться в то, что они говорят, и жить в полной уверенности, что главная проблема каждой женщины — это какого цвета сделать маникюр. Но нет же, Шипилова показывает то, о чем упорно начали говорить только в последние годы: о варварстве, о насилии, о страхах, о том, что жизнь — это не сказка про принцесс со счастливым концом.
Книга, конечно, немножко «чернушная», и этим завлекающая, потому что она про нас. Про то, как мы все живем в последние несколько лет, про то, что ощущается вокруг. даже если ты стараешься не обращать на это внимание. Будто все пространство вокруг заполнено тревогой, мир изменился — и отрицать это глупо. Мы можем говорить про то, что творчество — вне политики, но это тонкое человеческое чувственное впечатление от происходящего никуда не девается, и Анне Шипиловой очень ярко удаётся это передать через судьбы девушек, через небольшие эпизоды из жизни этих женщин, через яркие характеры. И несмотря на окружающий героинь и читателя мрак, героини сборника всё равно стремятся к чему-то светлому и вечному.
Но если говорить о вечном — то это скорее не толстовское понимание, а гоголевское. Маленькие люди, замкнутые в своих комнатушках, мрачные картинки из их жизни, и все равно хранящие в себе целый мир. Мне сборник немножко напомнил творчество Романа Сенчина и Георгия Иванова — в современной эпохе, которая будто странно распадается и соединяется на наших глазах, вокруг нас, хаотично и странно. Конечно, в сборнике много социального, много мыслей, которые — хочешь не хочешь — а мелькают в голове у каждого с завидной регулярностью в последние несколько лет: «Думает вдруг с горечью: вот у людей жизнь, ничего плохого не происходит, гуляют, пьют кофе, потом пойдут домой обедать и даже не знают, наверное, что желтое здание напротив — ментовка». Книга очень мрачная, тонко бьющая по струнам души, подсвечивающая моменты, которые, в большей степени, мы стараемся игнорировать, чтобы не сойти с ума.
Если Веркин пишет об утопии, то Шипилова показывает, пусть не антиутопию, но неблагополучную, мрачную, темную реальность.
Думаю, что «Скоро Москва» — в какой-то степени постсоветский базис, встроенные в каждого — и каждую — настройки, с которыми ничего не поделаешь. В конце концов, ещё триста лет назад «русская тоска» была выделена в отдельную категорию чувств, и у Шипиловой отлично получается эту тоску описать. И эта тоска складывается со странным смирением, с вечным русским танатосом, который Елизаров описывал в «Земле», который существует вокруг нас и внутри нас: «– Какие новости? Не помер? –спрашивает она у Лены, которая листает сообщения. Лена молчит. — Ну, — усмехается бабушка, –помрет, не вечный же».
Я понимаю, почему книга вызвала неоднозначные эмоции среди общественности, привыкшей воспринимать все с точки зрения политики. Я понимаю, почему некоторые читатели активно требовали её запретить (и даже запретили, на «Яндекс.Книгах» «Скоро Москва» недоступна для прочтения). Я понимаю, что кто-то активно относил Шипилову к «соевым либеральным писателям». Но на мой взгляд, качество того, как Анна пишет, и — тем более — то, о чем она пишет, делает этот сборник попросту необходимым. Таким же необходимым, как «Жажда» Андрея Геласимова. Только если Геласимов пишет о мрачной хтони с позиции пострадавшего от чужой войны мужчины, то Анна Шипилова — пишет по-женски, пишет о том, что чувствуют те, кто обычно остаётся «за бортом».
Очень впечатлил рассказ «Пересортица» — целых две несчастных женских фигуры, главная героиня Марина, подвергавшаяся насилию, и курируемая ей девушка, которая от этого насилия со стороны отчима оборонялась. Вот она, тема для русской литературы редкая, но очень важная: тема доминирования мужчин, тема бесправия женщин, ставшее уже притчей во языцех: «Убьют — тогда приходите». Да, это можно было прочитать и в «Степи» Оксаны Васякиной, но, сказать честно, Васякину я не очень люблю именно из-за того, что её героиня рефлексирует-рефлексирует, но совершенно ничего не делает, и все вокруг у неё виноваты, а она сама — несчастная жертва обстоятельств. Героини Шипиловой — другие. Как бы мир ни рушился, они всё равно остаются сильными. Да, по-своему, да, в тех сумасшедших обстоятельствах, в которые судьба их поместила, но что остается? Судьба не даёт выбора, судьба заставляет пытаться не сходить с ума, и героини Анны Шипиловой делают всё, чтобы пережить происходящий абсурд.
При этом нельзя назвать сборник «Скоро Москва» стандартной феминистической прозой — Анна сочувствует и мальчику Дане в рассказе «Социальное государство», и Ане с Рустамом из рассказа «Домой». Читать, конечно, сложно — но потому что слишком сильно отзывается в душе. Его нельзя читать, когда на душе тревожно, когда грустно, когда тошно. Это, наверное, сборник скорее для рефлексии и для психоанализа. Это суровый реализм, это обстоятельства, которые каждого окружают: деревни и промзоны, хрущевки и замершие навеки заводы, гаражи и жестокость. Это болезненные отношения между мужчиной и женщиной, это «бытовуха», ожесточение, то, что мы видим и в «Мужском/Женском», и в социальных сетях, и, увы, в повседневной жизни.
Иногда герои видят своих мертвых предков — вспомним ещё раз про «русский танатос» — и эта вечная связь то ли рода, то ли истории. То ли общая травма, то ли наоборот, странное единение, испытываемое благодаря коллективному бессознательному. Дед Вани из «Линии отрыва» читает газеты, щедро присыпая это всё ксенофобией, а я читаю и думаю — о, точь-в-точь, как мой дед. И это так парадоксально: общее прошлое людей, выросших в пространстве полного «коминтерна» привело их к дремучему антисемитизму и ксенофобии. Но, возвращаясь к теме смерти, смерть у Шипиловой циклична, вечна, постоянна, Алина видит Ваню — погибшего и призрачного, соседка Марины видит своего мужа: «Уходи, мне живой мужик нужен», и слышит абортированного ребёнка.
Отдельного внимания заслуживает финальный рассказ «Скоро Москва»: горький, ироничный, мрачно-оптимистический. Интересен образ мёртвого Ленина, к которому обращается женщина, желающая отмолить своего мёртвого сына, интересно то, как сильно люди желают, чтобы всё вокруг было кошмарным сном. И ещё интереснее — то, что именно за этот рассказ Шипилову больше всего осуждает политизированная общественность. Хотя за что здесь осуждать? За то, что осветила боль сотен, тысяч женщин по всей стране? За то, что воплотила в слова то, о чем думает каждый (или почти каждый)? От литературы, на которую смотрят с презрением (той, что определяют в «либеральный» лагерь) Анну отличает отсутствие сетования на «менталитет» и «не тот народ», а ещё рефлексия на тему того, почему мы живем так, как живем, почему мертвые символы имеют над человеческим сознанием такую власть.
И в сборнике «Скоро Москва» для меня сложилось вообще всё: тема, сюжеты, авторский стиль, пересечение с личным ментальным состоянием и коллективным бессознательным.
И вот после всего прочитанного остаётся странное ощущение, что литература, как ни странно, становится зеркалом времени, а не просто историей или выдумкой. «Большая книга» этого года — не про победителей, не про рейтинг, не про модные имена, а про то, как на одной полке могут соседствовать такие разные миры, и как эти миры сталкиваются внутри тебя. Веркин– это библиотека будущего с философскими вопросами на тему «что есть жизнь». Шипилова — это что-то более тонкое, личное, почти интимное рассуждение на тему жизни маленького человека в нынешних реалиях.
Интересно, что у них есть что-то общее, несмотря на противоположность стилей: оба играют с восприятием читателя, оба требуют участия. Но если Веркин требует от нас интеллекта, внимания к абстракции, размышлений о смысле и природе, то Шипилова требует присутствия, сопереживания, принятия чужой боли, признания того, что мир не справедлив и люди уязвимы, и в этом уязвлении — сила. Веркин гипотетичен, метафоричен, умозрителен; Шипилова конкретна, плотна, даже приземленна, она ощущается как жизнь сама, со всеми её противоречиями.