Моисеев Е. Кварта № 2 (16), 2025.
Егор Моисеев родился в Саратове в 2003 году. Сейчас живёт в Москве. Стихи появлялись в «Журнале на коленке», «Волге» и в других местах. Подборка, вышедшая в недавнем шестнадцатом номере «Кварты», вероятно, является одной из самых знаковых не только для самого Моисеева, но и для его читателя. Сразу многое становится понятным. Поэтому хочется сконцентрироваться именно на ней, говоря о достаточно туманной фигуре автора.
Поэзия Моисеева мне крайне симпатична, но объяснить природу этой симпатии не так просто. Кто-то любит дождь. Как можно любить дождь? Я не очень люблю дождь, и легко могу объяснить, почему я его не люблю. Мокро, холодно, скользко, сразу появляется какая-то суета, беготня и все такое. А что будет говорить фанат дождя? Если только он будет бесчестно врать и говорить, как дождь это здорово, и что все вокруг дураки и ничего не понимают. Ну, вот. Здесь я буду заниматься примерно тем же.
На первый взгляд, тексты Моисеева могут показаться несколько простоватыми и безвкусными, как будто ты столкнулся с автором из телегам-канала в широких серых брюках, яркой рубашке, длинном пальто и томным взглядом. Хотя, кажется, что такой вид уже вымирающий, из-за чего даже немного грустно (но несколько ярких примеров науке все равно известны). К счастью, наш герой совсем не такой, а может, и такой, я его совсем не знаю, и говоря о его стихах я просто лишний раз подвергну о(б)суждению свой поэтический вкус, у которого и так далеко не лучшая репутация. Посмотрите сами:
Звезда сияла. И звезда сияла.
А между ними не было звезды.
Дрожали под КАМАЗами мосты,
но даже в камни ночь покой вселяла.
Невинно дрожащие мосты, брутальные машины, таинственная ночь-волшебница, которая способна усмирить всё и всех. Скучновато? Ещё и сияла-вселяла с достаточно тупиковыми логическими отношениями объектов тоже ставит под сомнение продолжение чтения. Но если всё-таки оставить собственное «Я» и продолжить чтение, то столкнемся со следующими строчками:
Мне кажется, что понимаешь ты,
выглядывая из-под одеяла:
обычно если вдруг звезда пропала,
то мы не видим столько черноты.
Здесь уже как будто появляется претензия на поэзию, да? Причем претензия очень серьезная, что даже становится не по себе. Всплывает таинственное обращение на «ты». Потом всплывает не менее таинственное «мы». Сближение с оратором происходит молниеносно. Все попытки оправдать этот текст будут безнадежными. Но дальше появляется комарик.
Комарик вводит в спальню хоботок,
визжа, что непривычный кипяток,
но вскоре растворяясь в скудном стоне.
Все кончено. Обмочен ободок.
И пёс мелькнул у дальнего кордона,
отряхивая шерсть от Ахерона.
Вместе с комариком мы видим и очень конкретную, законченную сцену, финал которой преподнесен как нельзя точно и емко: «Всё кончено. Обмочен ободок». Все одиннадцать строчек до этого (и две после) звучат как обычное подражание поэзии, как желание сделать что-то похожее на поэзию. Очень абстрактное, «необычно-красивое», контрастное, но всё это просто ширма для главной точки натяжения в этом тексте. Ахероны, камазы, звезды – всё это инфантильно и мечтательно размазанное по тексту претворяет те самые четыре слова, которые говорят мне, что Моисеев сознателен. Но что с этим делать дальше? Сказать трудно.
III
помню, муха на варенье,
густоты не оборов,
как загробная Венера
выступала из плодов, —
VI
были мы тогда друг другу
по-английски — да́рленги́,
пальцем выловил подлюгу!
а теперь мы далеки;
Мне нравятся эти две строфы, потому что они очень просты, они до невозможности понятны, но я не могу назвать это наивной поэзией или какой-нибудь дилетантской. Проведя какое-то время со стихами Моисеева наедине, невольно начал сопоставлять их с творчеством Андрея Чемоданова или Евгения Дьяконова, которые, на первый взгляд, работают в одной парадигме (или же, скорее Моисеев местами попадает в их парадигму):
бабушка в банку сажала лук
обыкновенный репчатый
и говорила андрюша look
скоро он будет стрельчатый
— А. Чемоданов, «Жизнь прошмыгнула как будто мышь…»
Я шёл на прогулку иную,
Но снова к бомжам и ворью,
Привёл себя сам на Сенную
И дал сам себе интервью.
— Е. Дьяконов, «Интервью»
Но если в случае Чемоданова и Дьяконова ты моментально считываешь правила игры и принимаешь их, то с Моисеевым всё не так. Он не работает программно, и подобные опыты возникают как вспышки, мелькающие на фоне слов, мечтающих однажды обратиться в поэзию. А иногда этих вспышек и вовсе нет. И мы получаем что-то ещё более странное, ломанное, липкое, подробное и контрастное, что-то уже более актуальное и привычное, чему я не то чтобы очень рад:
Люблю Москву. Прогулочка. И пауза
в архитектуре. Я тоже стоя замер.
Два эскалатора — это глотка страуса,
поломанная резким погружением в мрамор.
Остаточной слюнкой диковатого ужаса
теку в погибающий разум птицы.
А ей, не способной к полёту, кружевце
обитаемых веток снится.
Когда я начал сомневаться в художественной ценности текстов Моисеева, то коварно составленная подборка как будто пыталась меня задобрить. Финальное стихотворение не оставило меня равнодушным, я даже перечитал его несколько раз, чуть слезу не пустил, хотя в этом тексте нет совершенно ничего, что могло бы вызвать столь высокие эмоции. Беспрекословное соединение «Бога» с «догом», а затем и появление королевы, произносящей инициалы Гагарина, под лимонной луной похоже на температурный сон, где сюжет живет благодаря моментным ассоциациям, которые вытягивают друг друга из полной пустоты:
Гагарин в космосе летал,
не видел Бога,
но видел дога
у Букингемского порога.
Когда Елизавета
выходит на балкон,
а в небе подсвечена лунная фаза,
похожая на резаный лимон,
она, возможно,
произносит в космос
инициалы
товарища Гагарина — [Ю.А.]
Что в переводе означает:
«Ты есть».
Стихи Егора Моисеева остались для меня чудным неопознанным зверем, с которым я, наверное, был бы рад столкнуться ещё раз через год, два или три. Я с большим волнением жду этой встречи, потому что, вероятнее всего, именно тогда и станет понятно: уловил я ключевую и еле заметную особенность анатомии его текстов или просто не отличаю хорошую поэзию от плохой. Волнительно.