Об одном стихотворении Германа Власова
***
тебе огрызок карандашный
как опыт облака лобастый
и перистых седые пряди
по обе стороны тетради
а что случилось между ними
какая горечь целлюлозы
уже неважно ибо имя
светлее прозы
виновница всех происшествий
союза розы и ножа
привычно гладишь против шерсти
когда октябрь желт и ржав
смахнет не глядя нить седую
и свет продлится от него
вот потому то негодует
тьма не объявшая его
Когда пишешь об одном стихотворении, портрет поэта четче и яснее, чем если бы в фокусе был подбор или книга. Книга обладает сложившимся характером. В ней стихотворения напоминают детей, на которых шикнули, и они притихли. Подбор напоминает хор: он прекрасен, но это голос поэта, разложенный на голоса, подобно партитуре. И в книге, и в подборе много смысла, — но одно стихотворение улыбается как небо после дождя, и в него можно смотреть бесконечно. И в данное стихотворение Германа Власова тоже.
Как поэта Германа Власова я узнала в конце нулевых, когда «Русский Гулливер» выпустил его книгу «Музыка по проводам». К этому времени за спиной у поэта был и известнейший в Москве (и не только) «Луч», и опыт сообществ конца восьмидесятых и девяностых, отличный от моего. Пока я ходила ближе к дну, Герман Власов смотрел, как солнце отражается на поверхности водоема. И вероятно это его основное свойство как поэта: светопись, наброски бликами, характер линии, непохожие характеры линий.
Стихи книги «Музыки по проводам» меня не поразили, но осталось почти роскошное послевкусие от некоторых строк, которые могут быть только у большого поэта. Волки в ночи выводят «Аз воздам», букет полевых цветов рассыпается в июньском солнце. И прочее, что так трогало меня когда-то — и теперь, как детские воспоминания, вышло наружу. Еще одна особенность Германа Власова как поэта: он вводит в глубокий детский транс, из которого видно прошлое до последней глубины, а будущее присыпано первым снегом. И здесь совсем нет настоящего, потому что оно разлетается, как облака в выбранном стихотворении — между прошлым и будущим.
Если бы я составляла молитвы, я бы написала такую: Господи, спаси и помилуй мою вампиловщину-шпаликовщину-тарковщину.
В стихах Германа Власова я иногда узнаю свои собственные настроения. Так иногда медленные кадры на экране сменяют друг другу при выключенном звуке. Так из глубины времен идет классическая ровная акустика, без издержек времени и расстояния между языками.
У Тютчева: «и паутины тонкой волос/ блестит на праздной борозде». У Германа Власова: «смахнет не глядя нить седую». Конечно, это нить сентябрьской паутины, еще оставшейся в октябре на ветках ближайшего куста. Я выбрала самый очевидный пример. Но характерный. И в снятии знаков препинания, и в этом «не глядя», упавшем, как камешек в пруд, в это стихотворение, из забытой нынче песенки финала фильма «Щит и меч», где герой в глубочайшей задумчивости переходит проезжую часть — во всем видна эта светопись, которую так и хочется назвать последней.
Стихотворение открыто почти посвящением: «тебе». Но так ли уж важно, кто эта «ты», когда образ плывет, отображается на небе перистыми облаками, но остается в солнечном сплетении впечатлений уникальным и пронзительным. «Имя светлее прозы». Проза, конечно, светла ясностью высказывания и четкостью картинки. Поэт как фотограф — он знает, что четкость изображения не главное в фотографии, а важна единственная совокупность деталей и частей деталей (до мелкого штриха), которая и есть «ты». Вероятно, это любовь. Она же «виновница всех происшествий», и основательница тайного, едва ли не розекрейцерского «союза розы и ножа» (здесь отчего-то мне видится профиль Павла Первого). Она же и гладит против шерсти, не дает успокоиться и отдаться мягкой неге смены мирных пейзажных впечатлений. Она же и октябрь с его первым снегом — невесомость. Любовь разлита и в пейзаже, и в воспоминаниях, и в осенних фразах «против шерсти», ироничных и вместе теплых. Она и в воздухе, как эта тютчевская паутинка, пережившая советскую и новую среднеобразовательные школы. Она волнуется, как небо и обволакивает как свет.
Интересно, что поэт, достаточно далеко отстоящий от неофициальной культуры, особенно ленинградского ее извода, поймал эту узнаваемо-аронзоновскую ноту. Поначалу я говорила себе: да это же Левитанский. Потом, по энном прочтении стихотворения, все же решила: нет, это то самое, что было и у Леонида Аронзона. Оптики поэтов удивительно совпали через время. И вот, вся шпаликовщина-тарковщина, неизбежная, как осень года и осень жизни, уже вьется паутинкой в стихотворении.
В двух шагах за тобою рассвет.
Ты стоишь вдоль прекрасного сада.
Я смотрю, но прекрасного нет,
просто тихо и радостно рядом.
«Тьма негодует», потому что не объяла, — «Холодный голос осеннего ветра в сентябре я буду помнить, как моя любовь поседела» (Пол Саймон).
Наталия Черных