Эдлеф Кёппен. Будни добровольца: в окопах Первой мировой / пер. с немецкого Антона Черного. — М.: Колибри, 2024. — 400 с.
Странно рассказывать как о новинке о книге, опубликованной в 1930-м году. Что поделать, до русскоязычного читателя этот важнейший роман о Первой мировой добрался только сейчас. Можно сказать, добавился еще один кусочек паззла в общее полотно талантливых книг о Великой войне, написанных ее непосредственными участниками. Эти тексты часто совпадают даже эпизодами: вот герои сидят в воронке на ничьей земле под артобстрелом с обеих сторон, вот в окоп приносят долгожданную горячую еду, и тут же артиллерия разносит и еду, и окоп, и полевую кухню, вот человек, ставший другом, товарищем, братом, погибает страшной смертью на глазах рассказчика, а вот фронтовики приезжают в отпуск, домой, их встречают как героев, но они молчат и ничего не могут рассказать о пережитом на фронте. Одни и те же события, одни и те же чувства — растерянности, страха, отсутствия смысла, одинаковое нежелание убивать ради целей, которых даже не понимаешь. Что же отличает эти книги друг от друга? Авторская интонация, стиль, индивидуальная оптика, призма, через которую писатель смотрит на события. Это разные голоса одной и той же войны. «На западном фронте без перемен» Ремарка — меланхолия, пафос, разъедающее сердце одиночество. «Прощай, оружие!» Хэмингуэя — полное непонимание, зачем все это, бегство от войны. «Смерть героя» Олдингтона — прямолинейность вплоть до косноязычия, автору уже не до художественности, когда он пытается описать, как война нового века хоронит все, что делало героическими войны прошлого. «Огонь» Барбюса — всевозможные эмоциональные и физиологические манипуляции, от которых читателю буквально плохо. Все эти книги отчетливо антивоенные, а фамилии каждого из авторов (как и Ярослава Гашека, Людвига Ренна, Арнольда Цвейга, Джона Дос Пассоса и других писавших о войне в негативном ключе) можно обнаружить в нацистском списке сожженных книг.
Оригинальное название романа Кёппена, опубликованного у нас как «Будни добровольца», — «Фронтовая сводка», и прототип главного героя Адольфа Райзигера — сам автор. И у него самого, и у его книги судьба сложилась драматически. Записавшись на фронт добровольцем, Кёппен прошел всю войну, был ранен несколько раз, что впоследствии привело к ранней смерти, а главное возненавидел армию и убийство, став ярым пацифистом, и в сентябре 1918 года, за два месяца до окончания военных действий, отказался сражаться, за что попал в психиатрическую больницу. После войны занимался литературным трудом. «Фронтовая сводка» вышла в 1930 году, а уже в 1933 попала в список книг, предназначенных для сожжения. После долгой паузы роман был опубликован только в 1976 году в ФРГ и в 1981 — в ГДР. В XXI веке к нему наконец вернулось внимание читателей. Сам Кёппен умер в 1939-м от последствий ранений. К этому времени он, отказавшись вступить в НСДАП, потерял работу и возможность печататься под собственным именем.
«Фронтовая сводка» — роман-коллаж, в котором художественное повествование перемешано с цитатами из документов, газетных статей, рекламы, сводок с фронтов, речей, воззваний кайзера Вильгельма и других текстов. (Таким же способом создан «Берлин — Александерплац» Альфреда Дёблина о Германии между войнами). Художественная часть тоже неоднородна: в основном повествование ведется от третьего лица, ограниченного точкой зрения Райзигера. Но и сюда вкрапляются то дневник или письма главного героя от первого лица, то спутанные мысли, поток сознания других персонажей, то чьи-то рассказы как вставные новеллы, то третье лицо перестает быть объективированным и превращается во всезнающее — весь роман, по сути, нарезка из стилистически разношерстных эпизодов. То есть его коллажность, монтажность заключается не только в использовании чужих текстов — авторская часть тоже похожа на пестрое лоскутное одеяло.
Отправившись на войну добровольцем, Адольф Райзигер рвется в бой, но поначалу оказывается на тихой работе при полевой кухне. Живет в доме, спит в постели, хорошо питается и не очень понимает, что здесь делает. Но в какой-то момент ситуация меняется, и он попадает на передовую. С этого момента начинается его становление как отчаянного пацифиста. Личный состав каждого из артиллерийских расчетов, к которым он оказывается приписан, полностью погибает, и Райзигер начинает сначала в следующем подразделении. Привязывается к людям, товарищам и командирам, — и тут же теряет их, видит их смерть. Так происходит несколько раз подряд, а он, словно проклятый, каждый раз выживает, все больше задумываясь, кому и зачем нужна эта война. Как писал Ричард Олдингтон, «нам повезло – или, быть может, не повезло: мы уцелели». Проблема с Первой мировой войной как раз в том, что она была малопонятна обычным людям. Если во время Второй мировой все в основном понимали, за что сражаются и что на кону, то Первая была абсолютно чужой и неясной солдатам по обе стороны фронта. К тому же именно тогда появились новые виды оружия — настолько жестокого, что в несколько минут сметало с лица земли целые батальоны. По мере усталости людей от войны технологии напротив совершенствовались, сводя ценность человеческой жизни практически к нулю. Так в конце войны подразделения, отведенные на отдых, чтобы набраться сил перед новой заброской на фронт, больше не находят безопасного места: «Раньше, конечно, иногда налетал аэроплан. Само собой, сброшенная бомба могла убить двоих-троих и сбить всех с толку. Но в таком случае просто укрывались как могли. Понимали: ну что может самолет? Бомбы сбросит, ну две или три, может, попадет, а может, и нет. В итоге развернется и полетит назад. И снова отдыхаем. А теперь? Вместо одного аэроплана идут эскадрильи по двадцать штук. Плотно сбившись, почти крыло к крылу. Вместо двух-трех бомб стало шестьдесят–сто. Когда их сбрасывают, когда стая поворачивает назад, приходит следующая, крыло к крылу. Так длится день и ночь. Что это за отдых? Редко когда удается по-настоящему отдохнуть хотя бы сутки».
Фронт и тыл перемешиваются, как перемешиваются правда и ложь в газетах и речах, а в головах у солдат с их вечным недоеданием и недосыпом смешиваются воспоминания о мире и боевая реальность: «Странно: да, вдали слышно шумы. Собака хрипло взвывает пару раз. Вдруг воздух прорезает гудок локомотива. Еще слышно звон и грохот вагонов. Так это и есть враги?! Ни на миг не возникает у Райзигера осознания, что это враги. Всё это там шумит так похоже на обычную мирную жизнь. Лай собак, гудки паровозов, шум вагонов — почти что картины из его дома. Летом, в каникулы, когда тепло и от странного волнения августовской ночи невозможно заснуть, дома были именно такие шумы».
Несмотря на рефрен о том, что война — это «странное, ужасное безумие», «несусветная хрень», она тошнотворна, мерзостна, пакостна, Кёппену отлично удалось передать азарт сражения. В момент атаки, в пылу боя солдаты испытывают прилив вдохновения и действуют с полной отдачей. Лучшая сцена об этом нюансе войны, помнится, была в фильме «Счастливого рождества»: побратавшиеся пехотинцы укрываются друг у друга в окопах от обстрелов артиллерии, но в момент, когда немецкие снаряды точно прилетают по пустому окопу французов, немецкий командир радостно кричит: «В яблочко!». А потом смущенно извиняется перед французским коллегой, которого размазало бы этим прилетом, не сиди он в окопе противника: «Простите, уж очень хорошо положили». Вот эта радость от хорошо сделанной работы пронизывает «Фронтовую сводку» и отлично оттеняет последующее «похмелье», когда приходит понимание бессмысленности и ужаса страшной бойни.
Но война продолжается. Новые потери, новые способы уничтожить человеческую плоть, смешать с землей, распавшимися на части металлическими орудиями, снесенными до основания каменными домами, разнесенными в щепки вековыми деревьями — на глазах у Райзигера реальность рассыпается в прах, в пепел, обращается в ничто. В тылу «смесь патриотизма и торговли», а на фронте у честных солдат «нет другой заботы, кроме как любым способом убить того другого человека, и как можно скорее. Я много раз об этом размышлял, и всегда с одним и тем же безнадежным выводом: если не убьешь ты, убьют тебя. Или: если не убьешь, он может убить одного из твоих товарищей». И никому нет дела до каждой из унесенных жизней: «Подумалось, что сегодня вечером в Германии во фронтовой сводке будет сказано, что атака врага отбита с большими потерями для противника, а у нас потери незначительные. Конечно, одиннадцать человек не играют никакой роли. У нас многомиллионная армия. Вполне понятно, что сообщат о незначительных потерях. Он взглянул на первого из этих одиннадцати. Это был пожилой солдат с окладистой бородой и обручальным кольцом на правой руке. <…> Вот где, по-моему, собственно, и заканчивается война, где становится так ясно видно, что человек, отдельный человек, убивает другого отдельного человека. Потому что он мог быть мной, я мог быть им, и тогда есть ли какой-то смысл и какая-то там «вражда»?».
Медленный «распад» Райзигера на две несовместимые личности: дисциплинированного военного, который не способен нарушить приказ и ослушаться начальства, и живого человека, который лелеет мечту «целый день никого не убивать», приводит его к апатии, самоубийственным мыслям («Райзигер думает: «Как, должно быть, хорошо побежать навстречу следующему взрыву с раскрытыми руками, отдать ему всё свое тело, просто позволить ему разорвать себя на части»») и наконец полному сознательному отказу сражаться. Заканчивает герой там же, где и автор, — в психушке.
Стилистически роман невероятно хорош: здесь есть и смешные моменты, и трогательные (эмоции ни в коем случае не отрицаются, и слезы, и ругань, и возмущение — все это часть жизни), и точность в описаниях, метафоричность, образность, живость, «народность» языка: «Едва он повесил трубку, удары его собственных батарей, как злобные собаки, уже вгрызались в дымящийся вал противника»; «Эх, вас утром не было там, на передовой. А я видел, что произошло. Это капут! Представляю себе, как высшее командование назовет всю эту мясорубку победой. Но, боюсь, это одна из тех побед, о которые ломают себе шеи. Поверьте, доктор, мы тут до смерти допобеждаемся»; «А как же сами орудия? Защитный экран на третьем разбит и выглядит, как лист бумаги, сквозь который прыгнула в цирке дрессированная собака»; «Буря, непрестанные вспышки. При каждом ударе огонь красным и желтоватым пламенем взметался в небо на несколько метров. Вверху висела голубоватая полная луна — жирная, дородная, она испускала бледный жуткий свет».
Одна из отличительных особенностей романа Кёппена — юмор и ирония, без которых невозможно выжить в аду войны: «И был у нас старый ездовой, которому голову потом оторвало, так он всегда говорил, что лучше он на пять минут струсит, чем на всю оставшуюся жизнь будет мертвым»; «Кто достаточно долго на фронте, тот знает, что взять траншею, расположенную в трехстах-четырехстах метрах перед вами, можно либо за десять минут, либо никогда»; «Участок, не накрытый огнем артиллерии. Должно быть, всего сто метров, невообразимо — никакого дыма. Обычный луг, глубоко перепаханный, но тем красивее белый клевер и луговой сердечник между воронками. Как мило, ведь лето же».
Расположенные рядом, официальные тексты и впечатления из окопа, из самого сердца войны, тоже дают то жуткий, то комический эффект (то оба сразу). Вот описание одного и того же «события», переданное по цепочке командованию выше и обрастающее все новыми неожиданными деталями: «Отчет ПАП 96 в дивизию: «Наблюдение 1/96 сообщает об окопных работах во вражеских траншеях на точке 308. Больше на участке ничего нового». Отчет из дивизии для Высш. воен. ком.: «На участке пех. див. ничего нового. Противник пытался прошлой ночью провести сапу перед 6-й ротой пех. полка 186. Рота открыла огонь. Попытку противника следует считать сорванной». Главная штаб-квартира, 20 января 1915 г.: «У Нотр-Дам-де-Лорет к северо-западу от Арраса взята траншея противника длиной двести метров, захвачены два пулемета, взято несколько пленных»».
Роман Кёппена за счет сочетания необычной композиции, стилистической смелости и своеобразной авторской интонации, объединяющей разрозненные кусочки в единое полотно, дает впечатляющий кумулятивный эффект. Наверное, это один лучших текстов о Первой мировой войне.
Дарья Лебедева