Елена Севрюгина принадлежит к самой, на мой взгляд, продуктивной линии современной поэзии, которую принято называть «суггестивной». Наследует эта линия в первую очередь Мандельштаму и основана на погружении в стихию созвучий и ассоциаций, на полном доверии к своему «человеку внутри» и к некоему идеальному всё понимающему читателю, без веры в которого невозможно писать стихи.
Ревность и месть — частые спутники человеческой жизни, но реализовать жажду мести удается мало кому из простых смертных, не готовых пойти на реальное убийство, ведь мстить сложно, для этого нужна власть, нужны рычаги, которыми можно пользоваться.
Нормально, хоть и грустно для другого, — влюбиться в браке. Так бывает. Нормально — жениться по ошибке, приняв схожесть интересов за влюбленность, а череду обстоятельств за знаки судьбы. Но сложно принять это, особенно на длинной дистанции долгого супружества.
Неспроста птица здесь не летает и поёт, а спит на самой высокой ветке. И тем не менее она птица. Равно как яблоко это яблоко, даже когда яблок больше нет.
И вещи тут — то акробаты на проволоке ассоциаций, то беззащитные знаки заветного, которые кто-то уносит чтобы мы остались наедине с чем-то, к чему не привязываются понятия правильного и неправильного, а именно с цельностью нечаянной стойкости, узнав в ней себя.
Невозможное вступает в диалог с суровой размеренностью города, с чёткой графикой волевых строк, воспроизводящих медленный, но самоотверженный шаг к спасению, к слиянию с так всеобъемлюще звучащим океаном.
И само слово «азбука» не потому ли так нечаянно трогательно что трудно представить, как люди без неё обходились. Что до победы, то почему бы не быть победителем, просто сопереживая и оставаясь свидетелем превращений.
Если вам повезло, и «стрекозиный час» настал, то к этому времени у вас уже должен быть полный рот слез. Проглотите их.
Мираж, видение случайное, тонка воспоминанья нить
Сострадательность зашифрована уже в названии. Коленные чашечки готовы разбиться с бытовым фарфоровым звуком.
