И это видение начинает волноваться. Потом оно делает первый шаг, второй. Оператор осторожно поворачивает голову. Он следует за тем, что называется душа, как бы странно ни звучало в современности это слово. Оператор с мимолетной и ироничной улыбкой пройдет мимо «массового человека», но остановит свой взгляд на Божьем чаде, бегущем в поющую пустыню.
Всё это, конечно, огромное имхо, но чувствую эту реплику обращённой к себе — и вся жизнь проходит в этой борьбе с противниками «бесконтрольных смыслов». Да-да, уже слышу противоречащие аргументы…
Экран становится не столько окном в прошлое, сколько зеркалом, отражающим сложность и многогранность человеческого опыта, хоть и разбитым.
Сердце болит от обретений
Причастие телом и кровью деревьев. Метафоры, перерастающие метафоры и возвращающиеся к истокам, туда, где они не нужны, а кровь открыта и едина со стихиями.
Где жизнь расплескалась на тень и на свет
В этом есть несомненная правда
Мир постижим и приручаем,
У русской литературы есть приемные дети или, говоря точнее, приемные персонажи. Да что там персонажи — главные герои! То есть главные герои, не являющиеся по национальности русскими. У Лермонтова, например, Мцыри, у Толстого — Хаджи-Мурат. Есть и другие.
Наверняка, слышал что-то. И почему-то легко верится в перевернутую в трагедию комедию о безволии и эгоизме, переходящем в собственничество, которую Трифонов написал как городскую прозу.
