***
Вот осень ранняя в бинтах:
повсюду — кровь и слякоть,
погибнет смерть на всех фронтах,
и люди будут плакать.
О тех, кого нельзя спасти,
храня мечты о чуде,
и вновь сады начнут цвести,
и будут плакать люди.
И жизнь надрежет кожуру,
высвобождая мякоть,
но люди, верные добру,
не перестанут плакать.
Они устали от войны,
что слишком долго длилась,
и столько горестной воды
под сердцем накопилось.
И нужно начинать с колёс
строительство собора,
но будет столько наших слёз,
что хватит для раствора.
Когда закончится война,
миры переиначив,
то воцарится тишина,
как часть людского плача.
Без разрушительных идей,
покой и тишь в финале,
как счастье для простых людей,
чтоб люди — понимали.
***
Где же мы встретимся после войны, скажи:
пусть это будет сад с фонтаном, небесные витражи,
спелые персики и черешни, шустрые ласточки и стрижи,
и никого, кроме нас с тобой, ни боли, ни зла, ни лжи.
Где же нам встретиться после войны: давай,
мы помечтаем и пусть это будет далёкий край,
место покоя и счастья, и сколько здесь не умирай —
всех поутру разбудит весёлым звонком трамвай.
Он воскресит в сплошной череде смертей,
прежде всего на свете: котов, собак и детей,
ну а потом, и всех остальных, в предрассветный час:
я обниму тебя крепче, когда он возьмётся за нас.
Мы обязательно встретимся и не узнаем страну,
встретимся в новом соборе, в ковчеге, идущем ко дну,
встретимся в песнях и в фильмах, которые запрещены,
в шесть часов каждого вечера после войны?
***
Мир людей ловил меня на живца,
искушая тем, чему нет конца:
нет конца — сухому вину и бессмертным книгам,
нет конца — красивым женщинам с лошадьми,
но куда всё это — спряталось, чёрт возьми,
постарело, выдохлось с каждым мигом?
Мир людей коварен, лжив и жесток:
только сделал я самый первый глоток —
и вино, краснея, свернулось в моём бокале,
чтоб согреться — книги в печах сожгли,
женщины устроились в патрули
и в ближайший табор лошади ускакали.
Спиннинг, леска, грузило — кусок свинца,
я готов рассказать, чему нет конца:
нет конца — убийствам, пыткам и грабежам,
нет конца — предательству и мятежам,
и следит за мною повсюду, поверх голов,
самый главный, прости господи, людолов.
На святого духа, на сына и на отца —
он ловил меня — будущего мертвеца:
боже, как я клевал на простую наживку — слово,
что гремело над водной гладью, творя пароль,
сочиняя логин и предчувствуя страх и боль,
нет конца — началу начал, повторяю снова:
Мир людей прекрасен, смотри-ка, бро:
поплавок из пробки, ангельское перо —
это снасть совсем иного пошиба,
мы с тобой — из моря, не из пруда,
ждёт меня в котле — философ сковорода:
я, конечно, буду молчать, как рыба.
***
Нас окружает с тобой: подлое время распада,
перебивая прибой, в сумерках смолкла цикада,
ты продолжай, говори, если так сердцу угодно,
гаснут в садах фонари поочерёдно, повзводно.
Время сжимает людей, время не чувствует боли,
с каждой утратой — слабей наше защитное поле,
то канонада вокруг и показная бравада,
то оглушительно вдруг, смолкнет навеки цикада.
Смолкнет повсюду: и там, где равиоли и песто,
и по другим адресам, где жесткокрылым не место,
ты говори, говори и растворись в разговоре,
в киевской лете — внутри, в риме на кампо де фьори.
Вот и погасли огни в сумерках верхних и нижних,
боже, себя сохрани и позаботься о ближних,
ты не сливайся с толпой ряженых и одержимых,
а оставайся собой и не забудь про любимых.
Будут зелёнка и йод — кровью для райского сада,
важно не то, как поёт, важно, как смолкнет цикада,
и в неземной тишине, с красным вином при лампаде,
больше не плачь обо мне и вспоминай о цикаде.
***
Читал над пропастью во ржи,
смотрел рабу любви без звука
и слушал море новой лжи,
и мой пример — другим наука.
Я жил в преддверии чумы,
в предчувствии войны повсюду,
не зарекаясь от сумы,
сдавал стеклянную посуду.
Уже июнь сменил весну
с зелёной окисью на клемме,
и я любил тебя одну —
в своём бесчисленном гареме.
И за любой переучёт —
голосовал тремя руками,
пусть будет мир и жизнь течёт
с неточной рифмою: под камень.
А в небе ширился разлом
и под землёй восстали тоже,
бесполые добро со злом
легли в прокрустово(е) ложе.
И воцарился мелкий бес,
чернее нефти или нафты,
и молча падали с небес
то ангелы, то астронавты.
Вокруг — жара, в словах — зима,
в глазах — кровавая завеса,
и большинство сошло с ума,
когда в себя впустило беса.
Что делал я по мере сил,
для сохранения баланса
вселенной: я тебя любил
и разум потерять боялся.
В духовке выпекал коржи,
живую воду из бювета
носил над пропастью во ржи
и от заката до рассвета.
***
Мы должны увидеть холмы тосканы —
и для этого надо совсем немного,
но вначале пусть отцветут каштаны
и, в последний раз, отзвучит тревога.
Пусть вернутся те, кто остались живы,
похоронят павших, обнимут близких,
ты услышишь, как шелестят оливы
о своих зелёных и чёрных списках.
Как вино находит во тьме бокалы,
и пчела гудит, наполняя соты,
но вначале мы разберём завалы
и окончим сварочные работы.
Ты и так похожа на итальянку,
говорят, влюблённые — близоруки,
но мы будем долго играть в молчанку
обо всём — на всех языках разлуки.
Столько лет продолжится наше лето,
что с войной становится только знойней,
это — очень холодной зимы примета
или это — знак перед новой бойней?
И тогда безвестная часть народа
вновь подастся в беженцы, в эмигранты,
пусть для них откроются в сад ворота,
а для нас — калитка на via dante.
Там, среди чистилищ, поют фонтаны,
и прозрение с каждым мгновеньем ближе:
для того, чтоб увидеть холмы тосканы,
мы должны с тобой умереть в париже.
***
Стал забывать себя, и музыку, и смех,
мне нужен только плащ, чтоб выходить из комы
под бесконечный дождь, где я придумал всех:
читатели мои, да будем мы знакомы.
Вот этот город — ваш и этот погреб — ваш,
я эти крыши — крыл последними словами,
пусть будет вкусным бог, завёрнутый в лаваш,
и разделённый поровну меж вами.
Пусть говорят вода и воздух о своём,
используя язык ночного листопада:
плодитесь по любви, крещёные дождём,
но вы и сами знаете, как надо.
И пусть кровоточит акации кора —
наружу вырабатывая камедь:
чтоб загустеть смогла осенняя пора,
и стала материнской ваша память.
Читатели мои — последняя родня,
дождём полусухим наполните посуду,
и самый первый тост пусть будет за меня,
и я запомню вас, когда себя забуду.
***
Все государства движутся к упадку:
возьми себе в награду шоколадку,
но хочется застать эпоху роста:
возьми конфетку мятную с погоста.
Петляют мысли в голове убогой
и дроны зависают над дорогой:
они убили кошку и собачку,
кто уцелел — возьми печенья пачку.
В развалинах покинутого рая
мы роемся, наследство собирая:
джем яблочный — запретный плод, о, боже,
а чьи сапожки из змеиной кожи?
Ты — монтигомо ястребиный коготь,
бери, что хочешь — библию не трогать,
пусть остаётся богу на растопку,
всё остальное — вынесем за скобку.
Что знаем мы, любовь моя, гордыня:
волхвы в плену, отечество — пустыня,
и этой смутой правят варраваны,
инфоцыгане, коучи, шаманы.
О, монтигомо, пастырь наш, зануда,
спаси детей и выведи отсюда,
туда, где смерть живёт в своей могиле,
где божье слово остаётся в силе.
Где поселенцев охраняют плавни,
дневные ставни и ночные ставни,
туда, где спиннинг выгибает спину
в поклоне за улов — отцу и сыну.
***
В жёлтых резиновых сапогах, с ножницами в руке
я выхожу из сарая, в котором храню добро:
свой инвентарь садовый, цинковое ведро,
сеть и набор удилищ — в память о рыбаке.
Передо мной виноградник, солнце взошло едва,
день будет очень долгим — не сосчитать страниц,
и тишина такая — жаль подбирать слова,
чтобы её нарушить, опережая птиц.
Ночью я слушал ливень, вглядываясь во мрак:
тени голодных предков шастали у плетня,
раннюю осень мира — мне завещал рыбак,
книги и винный погреб: боже, прости меня.
Передо мной виноградник, каждая гроздь — жива,
радуюсь урожаю: мы ведь так много пьём,
там, где плоды упали — я подобрал слова,
но почему мне снится римский солдат с копьём?
Солнце уже в зените: свет зачерствел слегка,
значит, пора обедать, надоедать родне,
если забыть про время — можно прожить века,
жаль, что такая осень к новой большой войне.
Как заржавели ножницы и выцвели сапоги,
ну-ка, напойте, птицы: какое сейчас число,
передо мной виноградник, и не видать ни зги,
из-за того, что солнце — так далеко зашло.
Ужинать слишком поздно, я прочитал меню:
морепродукты неба — их не любил рыбак,
господи, звёзд-то сколько, надо будить родню:
новой войны не будет — это хороший знак.