эскиз
Папа говорил, что в листве прячется дятел.
Я никогда не видела дятла за свои то ли пять, то ли семь, то ли десять лет. Мы с папой стояли во дворе нашего пятиэтажного дома, одного из трёх близнецов песочного цвета. Спустя несколько лет от них останутся лишь котлованы, потом вырастут новостройки, а затем я приду в родной двор и не узнаю его — когда-то он был для меня целым миром, теперь же от калитки до бордюра какие-то двадцать взрослых шагов. Пять этажей казались величественными замками, теперь на их месте высятся двадцать, но они кажутся меньше. И деревья все вырубили.
Больше некуда прилететь дятлу, но тогда — я искала его глазами изо всех сил. Свет пробивался сквозь листья деревьев, всё шуршало и двигалось, как в калейдоскопе, и взгляд никак не мог зацепиться за что-то одно. Я стояла, задрав голову, пристально всматриваясь в указанном папой направлении. Если бы я только знала: что он видит? Что мне искать? Но я не знала, как выглядит дятел, а однородная листва путала меня, обманывала и кружила голову.
Папа спросил: «Видишь?», и я ответила: «Да». Мне так хотелось, чтобы это было правдой.
Я не уверена, что ускользнувшего от меня тогда дятла можно списать на раннюю близорукость — скорее, что-то внутри моей головы останавливало меня, не давало мне увидеть дальше зелёных пятен. В машинах я видела глупые выражения лиц с глазами-фарами, а в облупленной штукатурке в подъезде — очертания неведомых существ. На одном только третьем этаже были медведь с детской коляской и бабочка с одним крылом (она же — бабочка в профиль). Я видела их всех, но не видела дятла, как не видела мальчика на лодке.
Эта картина — хотя, скорее, постер в рамке — висела у меня в комнате. Взрослые мне говорили, что на ней изображён мальчик на лодке. Мне нравилось разглядывать её, но мальчика я не видела — ни в упор, ни издалека. Видела акварельные пятна и красивые приглушённые цвета — оттенки синего и коричневого, неясные, полупрозрачные. Видела очертания чего-то, вроде дамы в развевающейся юбке на ветреном морском берегу. То ли дама, то ли мальчик — в общем, некто — стоял спиной ко мне и, очевидно, вглядывался в размытый серый горизонт. Ждал чего-то, искал глазами. Прямо как я искала дятла в далёкой листве.
В Третьяковской галерее мне сказали, что на картине изображён «демон сидящий»1. А я видела синее пятно. Этот же цвет пробивался на правой части картины, где перемешивался с розовым и становился тускло-фиолетовым в самом верху пятна. Оно было похоже на мозаику, вроде витражей в костелах, где цветные стекла складываются в причудливые узоры. В левой части полотна витраж будто бы подсвечивался солнцем, картина сияла так, словно и в самом деле была сделана из стекла. По центру же был так понравившийся мне ярко-синий цвет, жёлтый треугольник — то ли крылья, то ли сердечко — и тёмное пятно, как от копоти. Может, картину спасли из пожара?
Маме надоело в десятый раз объяснять, где именно здесь изображён демон, и она ушла в другой зал — смотреть экспозицию дальше, а я стояла и смотрела, как заворожённая, пытаясь найти глазами демона среди витражей и копоти. Я отходила дальше и подходила вплотную, пытаясь настроить фокус, тёрла глаза и смотрела, не моргая. Вряд ли в тот момент я вспомнила о дятле, но сейчас, смотря через причудливую линзу времени, я думаю, что демон и дятел были связаны — они оба ускользали от восприятия, и крупные мазки краски, словно густая листва, скрывали от меня в тот момент что-то очень важное. Я не помню, сколько прошло времени, пока я ходила туда-сюда перед картиной, пытаясь рассмотреть демона, да ещё и сидящего — а видела только витражи, копоть, яркие пятна и хаотичные следы от кисти художника. Но время прошло, и я наконец увидела его.
Я не увидела демона таким, каким ожидала — он вовсе не был страшным или отвратительным, даже наоборот. Он действительно сидел, повесив руки, закутанный в удивительно синюю ткань, и лицо его выражало такую тоску и печаль, что было страшно и больно отвернуться – потому что отвернуться значило бы предать его, и без того всеми преданного, оставить его одного, и без того невозможно одинокого. Хотелось взять его за руку и увести за собой, в мир пятиэтажных песчаных замков и леса-двора, населённого невидимыми дятлами. В мир, так похожий на его собственный — такой же мозаичный и витражный — только не такой одинокий. В этом мире ему бы никогда не было так печально и тоскливо, ведь ещё никогда не было так печально и тоскливо мне за мои то ли пять, то ли семь, то ли десять лет.
Позже я впервые увидела и мальчика на лодке. В один момент расплывчатые акварельные пятна, совсем не похожие на масляные мазки «демона», сложились в одну картинку. Словно бы наконец удалось настроить фокус на театральном бинокле, и пятна превратились в людей. Точнее, в одного человека.
Я не ожидала, что лодка, на которой он сидит, оказывается, перевёрнута. На море штиль, но по цвету неба можно угадать, что недавно был шторм. Мальчик вглядывается в горизонт, и, хотя он сидит спиной, мне кажется, я вижу его взгляд. Мой папа был моряк — так говорила я в детстве, но теперь я выросла, и мне правильнее говорить: судоводитель. Папа был судоводитель. Однажды он уплыл — точнее, ушёл, потому что именно так говорят моряки — на Волгу и не вернулся. И только тогда я узнала, что эта картина называется «В ожидании папы»2. И не стало ни неведомых существ, ни песочных замков, как не стало его.
А я прозрела — в последний раз за детство.
_____________
1 Михаил Врубель, «Демон сидящий», 1890 г.
2 Winslow Homer, Waiting for dad (Longing), 1873 г.