рассказ
Обряд венчания тронул Николая до глубины души. Ему даже стало немного завидно, что у них с Машей такого не было.
Здесь, внутри храма, молодые казались чем-то большим, чем просто гармоничной парой. Исчезли замазанные тональным кремом прыщи на лице невесты, испачканный в пыли подол её платья. Убралась лишняя длина жениховских брюк. Пройдя через притвор церкви, приняв венчальные свечи, влюбленные словно бы выросли; на щеках у обоих заиграл бледный розовый свет.
Обручается раб божий Алексей рабе божьей Катерине во имя отца и сына и святого духа аминь!
Николай с Машей и не думали о таком. В Москве как-то само собой разумеется, что брак придумали, чтобы просто жить вместе и растить детей. Но вот этот обряд, увиденный здесь, в Полесье, словно бы нашептал Николаю: есть что-то большее, чем совместная повседневность.
Любить. Совершить подвиг ради той, кого любишь. Сердце словно превратилось в мешочек творога. И чья-то большая рука — Господа, совести, а может, ностальгии по заре их с Машей отношений — мяла узелок у него в груди, выдавливая воду и слёзы. Есть ещё любовь… Любовь! Вот тебе напоминание!
В какой-то момент он понял, что сестра жениха, Алина, наблюдает за ним. Смутился, вскинул камеру, словно защищаясь от её рыжих, йодистых глаз. Девушка быстро отвела глаза, воткнулась взглядом в пол.
Заунывно бубнивший до того священник повернулся к алтарю и вдруг грозно, громоподобно воскликнул:
— Господи боже наш, славой и честью венчай их!
Вздрогнули все. У Николая грудь и ребра обсыпало мурашками экстаза.
Дьякон троекратно, размашисто осенил брачующихся крестом. И снова к алтарю, и снова как гром:
— Господи боже наш славой и честью венчай их! — голос священника бархатен и мощен необычайно.
Люди вздыхали, охали, кто-то жалобно всхлипнул.
Отец жениха держал над сыном корону — венец. Рука у Виталия ходила ходуном, но не от тяжести. Казалось, держи он ведро с цементом, и то легче. Лицо было каким-то несчастным, красным, губы то вытягивались дудочкой, то убирались, и так быстро-быстро, как будто он делал гимнастику для лица. Отец Алёши держался из последних сил, чтобы не пустить слезу при всех…
— Господи боже наш славой и честью венчай их!
…
Двор Виталия бурлил свадьбой. Четыре длинных стола были плотно обсажены людьми. По углам, чтобы гости не мёрзли, пылали жаром раскаленные мангалы-печи, похожие на адские горнила. Попискивали тяжёлые поленья — красные, льющие жар в просверленные с боков дыры.
В тепле, в ярком квадрате гуляло человек сто.
Алёша и Катерина — обмершие, с прямыми спинами, точно их заковали в корсеты, восседали по центру главного стола, и мятущееся пламя в мангалах бросало блики на их смущённые лица. Они уже устали целоваться, но гости опять кричат «горько». Лица молодых соединяются крест-накрест, и Алёша заслоняет жену, длит поцелуй под одобрительное гудение гостей.
Еда на столах — чудная, почти фантастическая. Горы варёного мяса, оплывающие жиром муравейники котлет, серые и красные колбасные загогулины, напоминающие свернувшихся змей. Поджаренный до бронзовой корочки поросёнок с оловянными глазами. Запеченные гуси, фаршированные дымящейся гречкой, разложенные как роженицы на скатерти…
Танцевали, как можно было ожидать, под забубенную попсу и ядрёные позднесоветские хиты — Пугачёву, Корнелюка, Антонова.
Стоило зазвучать первым аккордам — половина гостей вскакивала с мест, даже не прожевав еду, выбегала на середину двора, начинала крутить коленями, забавно приседать и выбрасывать вверх растопыренные пятерни.
Хозяин дома старался за десятерых. В широких брюках, скинув пиджак, расстегнув верхние пуговицы бесформенной рубашки, смешно выкидывая в стороны локти, колени, тряся головой и обливаясь счастливым потом.
«Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна». У Николая по рёбрам бежали мурашки и щипало в глазах. И целых хор хмельных голосов, в сто человек, гремел припев: «И снится нам трава, трава у до-о-ма. Зелё-о-ная, зелё-о-ная трава!»
Николай давно хотел поснимать Алёшиного дядю, которого про себя успел окрестить его Гераклом. Дядя Валя был высок, на полголовы выше брата даже сидя; он ярко выделялся среди гостей, казался этакой турой; и стол был мал ему, дядька то и дело поддавал снизу коленями столешницу, и перед ним дрожала посуда. Курчавые черные волосы, посеребренные сединой. Мощные руки как-то вслепую брали еду, — а взгляд туманный, прищуренный, и будто бы сквозь людей, над людьми.
Свадьба близилась к концу. Стало спокойно и тихо. В мангалах трепетало пламя. Гости разделились на душевные, тостующие группки; молодёжь — девушки и пацаны — перекликались и хохотали за плетнём.
Алина вынырнула из темноты, присела на скамью рядом с Николаем, придвинула себе кусок пышного, оплавленного на срезе сметанника с черносливом, и, оглянувшись (видимо, чтобы родители на увидали), сама себе налила вина.
Тут кто-то из гостей вспомнил:
— Алинка не пела! А ну-ка!
Она было заупрямилась, но гости загудели, настояли.
— Спой, Алина. Дуже послушать хочется!
Алина ушла в дом и через пять минут явилась в очень нежном образе селянки. Недлинное, до колен, черное платье с вышитыми красными узорами и воздушными белоснежными рукавами; милые глянцевитые красные сапожки и пышный цветочный венок на голове. Народ умолк. Из колонки полились звуки флейты, к ним округло и мягко подключилась гитара и какие-то туземные барабанчики. И вот девушка запела. Такого щемящего, прозрачного тембра Николай никогда не слышал. Дивный голос шёл откуда-то из глубин её существа, он был какой-то первобытный, почти животный. Разобрать, о чем она пела, было трудно — что-то славянское. Тут были и польские шипящие переливы, и русское гортанное причитание. Дивчины, из подружек невесты, плакали, вытирали глаза платками. И взрослые женщины тоже не могли сдержаться, прерывисто вздыхали, шмыгали носами.
Николай вспомнил, что собирался снять видео. Но, пока выбирал режим съёмки, Алинка проголосила последние слова — будто чайка прокричала — и смолкла. Повисло мгновение тишины — и вдруг что-то случилось в воздухе.
Какая-то мощная тень со свистом пронеслась над мангалами, упала на голову Алинке.
— Падарха! — крикнул кто-то.
Женщины всполошились, стали хватать детей. Мужики повскакали с мест, пиная столы.
Громадная птица с необычайно крупной башкой драла Алине волосы. Та пыталась сбросить тварь и не могла. Птица норовила ударить клювом Алине в глаз — девушка защищалась, закрываясь руками.
Николай кинулся к Алинке, но его отбросила какая-то волна. Такое впечатление, что мимо него на полной скорости прогудел поезд.
В следующий миг возле Алинки вынырнула знакомая курчавая макушка — брат Виталия! — геркулесовы руки замелькали с фантастической быстротой. Они перехватывали огромную птицу за лапы, за крылья, за клюв.
— Валя, дави её… — хрипел Виталий, пытаясь вылезти из-за стола.
Алёшин дядька сорвал птицу с Алинки и, зажав, понёс к мангалу. Тварь вырывалась, кричала, клекотала. У неё была ужасная, будто человеческая, голова. И Николаю даже показалось, что у неё есть личико. Страшное и сморщенное — будто старушечье.
Тут Геракл смог ухватить тварь за обе лапы, раскрутился на месте подобно метателю ядра и со всего маху жахнул птицу о мангал. С жаровни слетела крышка. Ещё и ещё… Взвились искры, завоняло палёным пером. Хвать! — птица осталась без башки, провалившейся сквозь горящие поленья.
Дядя Валя стоял посреди двора, держа дымящуюся тушу за лапы. На землю стекало тёмное. Алинка беззвучно дрожала на груди у отца. Тётя Наташа трясущимися руками ощупывала Алинкину голову. Волосы у той были всклокочены, на виске кровь, венок изодран в клочья. Но кажется, она не сильно пострадала, венок её спас.
Геракл пошёл со двора, волоча за собой обезглавленную птицу.
— Хлопцы, за мной! Нужно её закопать!
Мужики устремились за ним толпой. Кто-то толкал перед собой визгливую тачку.
— Алёша, радиометр принёс? — резко крикнул Виталий сыну. — Дай сюда!
Алёша включил приборчик, и стал водить им над мертвой птицей. Раздался писк, противный и длинный.
— От же! — хлопнул себя по ноге Виталий, — Алёша, нужен цемент.
Через полчаса был приготовлен цементный раствор и выкопана большая прямоугольная яма, как под гроб, метр глубиной. Виталий с братом подняли на лопатах тушу птицы, стряхнули пепел в остывший мангал и уложили в яму.
Жених с другом подвезли тачку к краю, прицелились и вылили цементную жижу прямо в ящик с птицей. И так четыре раза, прежде чем раствор полностью укрыл мёртвую тварь.
— Добре. Теперь фонить не будет! — сказал Виталий, вылезши из ямы и содрав с лица респиратор.
…
И вроде порядочно выпил, а чувствовал себя трезвым как стекло. Как в трансе, Николай прошел вдоль стены дома, ощупал руками холодную штукатурку, как бы желая убедиться, что это происходит на самом деле, огляделся по сторонам, постучал в Алинино окошко. Зачем он это делает?!
Дернулись занавески. За стеклом возникло какое-то белое пятно. Он пригляделся, расплылся в улыбке. Алинка в тюрбане! Она развела шторы, и на миг ему показалось: это у неё крылья — огромные, плотные, как у той страшной птицы. Стрельнул шпингалет. Придерживая, чтобы не грохотало, Алина отворила створку.
— Николай… — она свесилась к нему спросонья, — Николай!..
Он бережно взял её голову в ладони, провел по щеке. Большим пальцем коснулся губ…
Когда они были вместе, она смотрела в глаза. Даже когда сливались воедино — нож не просунешь — не закрывала янтарных своих глаз. Её голова вздрагивала в такт его движениям, и кажется, что-то позвякивало, как будто на ней была кольчуга. Иногда она морщилась, как от боли. Сильно, едва не вскрикивала. Выгибала поясницу, замирала. Было уже довольно светло, и он видел… Может, она стонет от ран? Минутами Николая прошибал ужас — что он творит?! Стыд, трепет перед Богом, страх расплаты. Его бросало в холодный пот. Он застывал. Сердце билось, как обернутый в тряпку молот. Но вот его снова притягивали рыжие, йодистые глаза, он сжимал её стан, плечи и с удивлением чувствовал под подушечками пальцев нечто одновременно бархатистое и жёсткое, такое, из чего никак не мог состоять человек!
И эта невозможность окатывала Николая новыми волнами экстаза. Он стал терять голову, а девушка в его руках, на его глазах — превращаться в птицу. У неё была женская голова, и баснословно красивое лицо, но всё остальное… Он сжимал в объятиях существо, покрытое жёстким, густым, тёмным пером! Его словно примагнитило к чудищу. Он страдал и уже не мог расстаться с ним. Плотно находящие друг на друга, острые как бритва перья, в два счёта посекли руки, грудь, спину… «Как же я вернусь в Москву, что я Маше скажу?» — промелькнуло в голове, и сердце его зашлось в ужасе. «Не вернёшься, останешься со мной», — прочитал он в Алинином, ставшем вдруг хищным и одновременно очень спокойным, взгляде.