рассказы
Всяких полно. Живых мало
Мне всегда нравилось медитировать так же сильно, как другим людям нравится есть мясо…
Эдуард Лимонов
Годный день третий
— Витя, отвори створы. Дышать нечем… — тихим голосом договаривался кто-то из темноты, подталкивая вверх крепко сшитую металлическим затвором дверь лаза в фонарную плавучего маяка. — Я ведь и снаружи вползти могу, раскрошу стекло… — И что-то зашаркало внизу, заскребло, заворочалось. — Где-то валялись здесь блины варочной…
— Сергей Алексеич, довольно злодеить! Воды вам оставил, припасы есть! Дайте долежать спокойно.
— Долежи, долежи. Нам с Астрой Валерьевной чем жилее будешь… — И Виктор расслышал лязг раскрывающихся внизу дверей.
Сергей Алексеевич Резник, санитарный врач из Москвы, заметное столичное лицо, участник главных в стране рабочих групп и общественных советов, выглянул на морской свет из основания дрейфующего маяка — сигнального буя. Затем, обернувшись к воде спиной, стал карабкаться к макушке лампы, цепляясь за швы, за металла выступы. Но скользко оказалось тянуть себя, мучительно, и обвалился он в воду под испуганные всхлипы потопчицы Астры.
Сигнальный буй, заточивший случайных по морю попутчиков, был из тех, что в середине двадцатого века пришли на смену судам с особой маячной надстройкой, ходившим вдоль опасных мелей и притонувших скал. Якорение поплавка непогодой было расстроено, и кружил его невод морской неизвестно сколь давно.
— Витя, отвори створы. Давай уже по-нашему, — уговаривал снизу Сергей Алексеевич. — Ты ведь вторую седьмицу мучишь себя. Силы совсем выйдут, создашь нам с Астрой Валерьевной неудобства. Я, конечно, пообсохну и снова в набег пойду. Ты меня знаешь, я — решительный.
— Сережа, оставь его. Нужно категорически что-то делать с Даниловной. Неспроста я не ладила с ней, сквернохарактерной! Чуешь… как портит нам атмосферу. Общество ее не безвредно. Там, считай, заселились уже продукты распадения, вишь как неудачно тенями ее перекосило.
— Астрия, не говори пустости. Птомы созревают на третий день. Слышишь? И ничего… — убеждал Сергей Алексеевич, выжимая рубашку, поглаживая себя по животу. — Нам с тобой не ясно еще сколько по потокам шастать. Как предлагаешь выкручиваться?..
— Я все равно не желаю терпеть все это! И ты говорил, мы скоро прибудем…
Виктор позабылся на мгновение, перестав различать недовольные внизу голоса, брезгливые Даниловны волочения. Он припоминал, как на шаткой лодке сумел с этими изменившимися вмиг людьми сперва неделю выстоять на открытой воде, затем радоваться незапно пролившемуся небу, а там и дрейфующему на волнах сигнальному маяку, хранящему и воду, и припасы живым на сохранение…
Солнце тонуло в море. Набегал не-свет. Виктор захотел приподняться, выглянуть из купола стекла, чтобы различить на море искристые камешки надежды, хлебные крошки спасения. Но силы давно оставили его, и он лишь чуть невесомо завис на руках, да так и опал обратно на спину в тесный туннель, окружающий стержень лампы фонаря, где он уже не первый день истощением томился.
Рука его левая, прихватившая дно стеклянного глаза, сорвала в ходе напрасной попытки будто наклейку какую-то. И закружила она в закатном цвете, зашуршала по воздуху, заладила и, казалось, даже запарила, опустившись точно перо рядом с Виктором.
Виктор приподнял наклейку, и затеплился у него в руках образок — неизвестный святой, лик поизбит натурой и временем, но все равно будто в полутьме светится… Оторвав взгляд от находки, вдруг разглядел Виктор на полу прямоугольную площадку, примыкающую к стержню фонаря, не развиденную им в прежние дни, будто и не существовавшую, но проявившуюся ясно только теперь.
Он сковырнул прямоугольник пальцами и под ним увидел батарею, провода, разбросанные на полу болты, шайбы и куски изоленты. Провода поднимались вверх внутри тела фонаря к лампе, но один из них будто был недозакреплен на аккумуляторе или выскочил от сотрясений непогоды.
— Спаси и сохрани, — проговорил Виктор и примкнул отошедший провод к зацепу.
В тот же миг купол маяка окрасился солнечным светом, лампа пришла в движение, заскрипели механизмы, и полетел по шири морской надежды цвет.
Забываясь сном светового кружения, Виктор слышал внизу дикое оживление, звуки голосов ожесточенных, нечеловеческих, удары в затворенную лаза дверь и тяжелый плеск воды, изумивший тишину окрестностей…
Годный день второй
— Ты прежде убивал людей?.. — шептались в темноте.
— Нет, конечно. Но в последние дни мне разное снится… Две недели недоедаем. А запасы выйдут совсем… через четыре дня. Пойми, примерно на третий день без еды для нас, непривычных к голоду, мучения станут невыносимы. Появятся мысли… и у Виктора, и у Даниловны. К тому же на исходе запасы воды.
— Сережа, что же делать?..
— Не дать пропастине забрать четверых. Нельзя ослабнуть. Нужен протеин… Станем есть, будут силы для борьбы и остального. Сама знаешь…
— Мне кажется, — всхлипывали в темноте, — я не смогу… Какое оно?
— Тише, Астрия, разбудишь. Откуда же я знаю: в лавках его не купишь. Но полезное точно. Все в дело пойдет, ничего не надо организму выкидывать.
— Там, на корабле, я думала, ты не всерьез…
— Надо выживать. Все обернулось круто…
Утро встретило спасающихся в плавучем буе попутчиков угрюмо. На небе не было лица, тучи набегали с четырех сторон и обещали непогоду.
— Как бы не случилось бури, — вглядывался в небо Сергей Алексеевич. — Помотало нас неделю назад жестоко, прокричались все… А чего, Витя, такой смурной?
— Прикачало небось, чего пристал, — заступалась за Виктора Даниловна, дама солидная во всех смыслах. — Давайте лучше за перекус, пока не началась мотанка.
— Все-то ты, Даниловна, о кормлении. Пропустила бы хоть денек, — недобро намекала Астра Валерьевна.
А Виктор и вправду был ошеломлен. Непокой прошедшей ночи сделал его свидетелем жутких задумок помещенных с ним рядом сожителей. Разговор о вредительстве мог касаться только его или Даниловны, неповоротливой и бестревожной, смирившейся с испытаниями, неудобствами и принявшей все провиантные заботы на себя.
— Думаю попробовать до волнения наудить рыбы. Накрошишь сухарей на прикорм, Даниловна? — сообщил Виктор всем и, присев на корточки рядом с Даниловной, зашептал ей вполголоса: — Собирай припасы срочно, задумали нас с тобой придушить… Все что есть съестного — в пакет, — а вслух проговорил: — И баллоны давай пустые в лодку, Сергей Алексеич. Станет дождь заливать, наполню.
— Наполни, наполни, — стал ворошить двадцатилитровые бутылки в противоположном углу доктор, но, заметив, что волочит Виктор целый с водой баллон, завыступал: — Этот-то, Витя, куда? — И, будто начав подозревать, подошел к Виктору, вцепился в баллон, вырвал его у Виктора из рук и откатил в сторону.
— Как это я прихватил… и не заметил, — кисло улыбнулся Виктор.
— Что там, Даниловна? — подошел к побледневшей хозяйке буя Сергей: — А-а-а, это все наши припасы у тебя? Давай сюда. — И, достав из припасов один небольшой сухарик, доктор отдал его Виктору: — Держи. Накро́шишь сам. Да и в лодке-то не уплывай далеко, а то волной оторвет от нас и будешь скитаться.
Недолго крутился Виктор по морю, хотя непогода все не разрешалась. Внезапный неудержимый крик зазвучал над водой. Виктора звала к маяку Астра Валерьевна, сообщая жестами из створов буя, что нечто необратимое притворилось.
Задохнувшийся от скорой гребли Виктор ввалился внутрь маяка. В углу, окрашивая пол сливой, хрипела на исходе Даниловна. Шея ее была неестественно подломлена, взгляд застыл, а пальцы эпилептически впивались в металл маяка.
— Витенька, как же так, — убеждал доктор. — Приподнялась, тут качнуло, ну и опрокинулась. И враз головой в барьеры. Хрустнуло что-то, захрипело, и запах, знаешь, такой пошел!.. Конечный!
— Даниловна, милая женщина! Что же, как же!.. — припадал к утихающей Виктор. — Это ты все, негодяй! И фурия твоя Астра Валерьевна, — пожалел уже о вырвавшихся словах Виктор, различая, как тянется доктор к старой плитки блинам.
Некогда было страдать-надумывать, схватил Виктор полупустой баллон с водой и поволок вверх под своды лампы маячного фонаря.
— Витя, брось, что ты?! — не сразу сообразил доктор.
И только когда Виктор затворил люк, Сергей Алексеевич осознал досадный промах — неприступная железная купола дверь, крепкое маячное стекло оградили Виктора от его вторжений.
Долго еще Сергей Алексеевич и Астра Валерьевна уговаривали Виктора снизиться, уверяли его в своей решительной безучастности, объясняли, что это, мол, сама Даниловна себя в проекции завернула и прекратительно подкосила. Но не слушал их Виктор, и вскоре жильцы подпольные его оставили.
Завязалась тогда внизу уборки кутерьма, споры частые, слезы, истерики. И впервые, засыпая в ту ночь, услышал Виктор ненасытное чавканье, а еще разговоры о засветившихся в темноте глазах.
Годный день первый
Виктор Карнов, студент пятого курса Дальневосточного университета, спешил на морской вокзал. Оттуда он думал выйти в шестидневное путешествие по маякам края, чтобы собрать для защиты на педагогическом материал о выдающихся строениях людей, что, как и учителя, дают в жизни направление, освещая верный путь.
В плане были маяки Токаревский, Гамова, Рудный, Слепиковского и целая россыпь других сигнальных башен, большей частью заброшенных на дальневосточных берегах. Окончиться путешествие должно было посещением разрушающегося маяка на скале Сивучья перед крутым мысом Анива, но предводитель группы сразу участникам сообщил, что погода может перезадумать, и тогда не каждый получится объект посмотреть, а куда-то и вовсе придется плыть на маломерных лодках.
Одиноких туристов на судне было немного, в этот раз четыре дюжины пассажирских мест почти все скупили участники конференции «Пища будущего»: врачи-диетологи, нутрициологи, санитарно-ветеринарные специалисты из различных городов нашей широкой страны. Они-то и поделились с Виктором гастрономическими проектами грядущего за очередным обеденным столом.
— А ведь и вправду говорят, приручить человека потреблять всякую, простите, мерзость — легко, — сообщал, перекладывая последние отрезы отварного языка из общего блюда к себе в тарелку, приветливый толстяк.
— О чем вы, товарищ Примов? — с досадой на свое промедление с закуской уточнял Сергей Алексеевич.
— Так вот о том самом, про что теперь утром ваш доклад был, товарищ Резник. Ну разве прежде могли мы с вами обсуждать концептуально, простите меня, Виктор, вопросы пожирания господина студента, например, — и Примов нерешительно открытой ладонью указал на Виктора, сидящего за столом напротив него.
— Боже мой, ну разве можно! Сережа, поправьте его, ведь вы не на самом деле! — закричитала Астра Валерьевна.
— Казалось бы, там, где случается что-то подобное, все человеческое пресекается, — продолжал Примов, поглощая язык. — И стоит только заявить о мыслях таковых, вас непременно объявят зверем или Сатурном, пожирающим собственных детей.
Сергей Алексеевич молчал, ожидая от Примова продолжения.
— И тогда приходят ученые, чтобы впервые о таком недопустимом заговорить. Мол, на то мы и приручены, чтобы обсуждать, и ничего ненастного не задумали. Случается проверка на всхожесть, а истины привычные претерпевают атаку. А далее обсуждение становится обычным, люди свыкаются, и вот кто-то уже сообщает: действительно, ну почему нет?
— То есть вы отрицаете благодатный эффект? Для планеты, для сокрушения голода, защиты от потепления? — вступалась за Сергея Алексеевича Астра Валерьевна. — Виктор, а вы что скажете?
— Ну, я, конечно, решительно против моего поедания, — пытался отшутиться Виктор, сообщая о неудобстве сложившегося разговора.
— Молодой человек, но такой несовременный, — досадовал Сергей Алексеевич. — Но ведь отдают же тела науке… почему же не насытить гладных? А потом, товарищ Примов, мы ведь не вдруг об этом говорим: древние поедали друг друга на протяжении столетий, а потом пришли борцы за человечность — выдавать насилие порабощения за идеалы гуманизма. Посмотрите находки, свидетельства…
— Да, да. Много раз слышал эти приговоры. Таким образом часто теперь порок возводится в свободы, заступники обращаются в насильников, а все органичное для человека зовется преступлением, — возражал Примов. — От недопустимого до общепринятого в общем-то один шаг.
— Простите, Сергей Алексеич, но как вы будете жить дальше, после совершения?.. — уточнял Виктор.
— Полагаю, как и прежде. А случись некоторая со мной стыдливость или если обитающие рядом начнут заявлять протест, можно ведь и иную создать личность, покинуть места, позабыв все, как недоразумение. В конце концов, стоит попробовать ради возможного благотворения человека.
— Как удивительно у вас сочетаются кровожадность и человеколюбие, Сергей Алексеевич… — не окончил фразу товарищ Примов, и внезапная жизнь, как всегда, доказала, чего стоят на деле любые масштабы и намерения человека.
В тот ясный день белая волна-убийца вдруг появилась в прибрежных водах Японского моря. Эти блуждающие без причины и здравого смысла волны встречаются и на мелководье, и на глубокой воде вопреки прогнозам и геофизическим ожиданиям, воспаряют на высоту не менее двадцати шести метров, чтобы обрушиться с силой превыше тысячи килопаскалей механического напряжения на зазевавшиеся корабли, раскалывая корпуса, срывая фальшборты и прикрученные стальными болтами лебедки.
Волна ударила в самый центр идущего по морю корабля. Судно вмиг все оказалось под водой, затрещало страшными повреждениями. В центре палубы зазияла пробоина диаметром не меньше четырех метров, а устроенный на корме застекленный ресторан со всеми его навестителями был смыт в море.
День завершительный
Патрульный катер «Мангуст» неуверенно шел на сигнал. В навигационных картах мелей или опасных камней в зоне не значилось. Тем не менее луч призывал золотым цветом, привычно означающим морскую для судов глубокой осадки погибель.
Уже на подходе спасатели прибрежных вод Олег и Игорь различили давно не виденный, вышедший из всех употреблений корпус плавучего маяка крепкой оснастки и вместительного строения. Откуда враз появился он у российских берегов, да еще и выдавающий всем живым призывы… Казалось, призрак качался на воде, завлекая жертвы себе в подношение.
— Держи ровнее, Олег, — помогал Игорь. — Сей раз привяжемся и обсмотрим находку. Эко его помотало. Гляди! Утратил основы, а все равно светит.
Игорь привязал катер к бую и уже силился приоткрыть в тело маяка дверь, но ход не давался, точно скрывал собывшееся внутри. Тогда спасатель показал жестом Олегу, что не управиться здесь без инструмента, и, взобравшись на крышу рубки «Мангуста», стал карабкаться к куполу маяка.
Желтый свет лампы сперва ослепил его, но и на оборотном ходе сигнала сложно было что-то разглядеть сквозь разошедшееся трещинами стекло маяка.
— Будто бились в фонарную снаружи! — кричал Игорь, пока Олег корежил ломом в основу маяка дверь.
Петли скрипели, натужились, но в конце концов решили уступить. Завалилась входная створка наружу, овевая спасателя тяжелой вонью.
— Боже мой!..
— Что там, Олег? Есть кто живой?!
— Всяких полно, живых нет! Что за ярая смерть! — кричал, сдерживая тошнотворные позывы, Олег. — Нечистые здесь заточены, спаси Господи! Жрали друг друга до последних соков…
— Олег, передай-ка стержень. Будто есть в башне живой. Точно! Явится шевеление. Вызволим редкого на ясный свет.
В истощенном, болезном состоянии доставили Виктора на материк. Долго еще он возвращался к жизни, не имея ни духа, ни крепости, чтобы все случившееся обсказать, все повторял беспонятливым сестрам и служителям порядка, что можно ведь и не истреблять друг друга.
____________
* В названии рассказа использована цитата из фильма «Замысел» Дмитрия Зодчего (2019).
31 «Б»
Чем же это кончится, если все вдруг захотят жить вечно
«Перебои в смерти», Жозе Сарамаго
Редя провернул ключ в замке и привычно оцарапал указательный палец о ключевину. Подделка или установленная неправильно отцом замочная скважина заглатывала каждый раз ключ целиком, под самое основание, делая провороты болезненными и обдирающими. В квартире было бессветно, безжизненно. Узкий коридор, ведущий от входной двери к спальне старухи Авелины, соединял и другие комнаты в общем потоке квартиры.
Справа располагалась кухня-гостиная, где старуха смотрела днями передачи, слушала хрипящий приемник, поливала не зацветающие никогда цветы, заваривала дурной чай и хмельные травы. Напротив — ютились небольшая каморка-кладовая с заготовками, прочим припасом и хранимым-невыброшенным, а далее по коридору — ванна-малютка с купальней, кукольной раковиной и туалетом, с покосившимися навесными полками и переполненной всегда корзиной для белья, смущающей машину-постирочную у другой стены.
Комната Реди была за коридорным поворотом, слева от пахнущей неприходящей смертью спальни старухи. Авелина привычно держала дверь к себе открытой и, теперь затаившись, ждала, когда сможет незаметно появиться из какого-нибудь угла-пристенка, чтобы напугать внука в который уже раз…
А это совсем было некстати. Нервы у Реди были раздражены. Сегодня он окончил Школу… Всю ночь не спал, боролся за будущее… за жизнь, проходя испытания. Не многим это удалось… Не окончила 31 «Б» и Геля, несправедливо, подло в самом начале дня вырванная подволакивающим ногу стариком из стоящей на вход в школу очереди.
Выйти, заступиться, не позволить — Редя не смог, испугался… Над очередью кружили народные дроны, они сохраняли стройные порядки и пресекали волнения, отправляя нарушителей на релокацию, о которой никто ничего доброго не рассказывал, так как ни один гражданин оттуда не возвращался. Не вернулась в школьную линейку и Геля, против воли утащенная в директорскую, не увидел ее Редя и в салоне переживших ночь выпускников…
Редя притворил входную дверь и собирался идти дальше, но костистая рука вдруг дотронулась до его плеча, и из затеми угла, позади него, проявилась, точно призрак, Авелина.
Потерявшая стыд старуха, сухая, низенькая, с небольшим пузом встречала внука в домашней, полуистлевшей сорочке. Редя старался не обращать внимания на ее то и дело показывающуюся в темноте сквозь ветхую ткань высушенную грудь, выскакивающие из сорочки дряблые плечи, отнюдь при этом, несмотря на покойный возраст, не безжизненные, а подвижные.
— Здравствуй, кормилец. Жив… Ну как я рада, — и старуха энергично захлопотала вокруг него, тыкая и пощипывая спину, руки и бедра.
Угомонилась она, только крепко вцепившись пальцами в предплечья Реди, прикусив их своими длинными неухоженными ногтями. Точно перед добычей затаилась старуха, вперившись в Редю взглядом, обдавая его несвежим запыхавшимся дыханием.
Редя невольно съежился, высвободил руки и зажег в коридоре тусклый свет. Глаза старухи, мутные, точно выгоревшие, без ресниц, заморгали. Видно было, что долго ходила Авелина впотьмах, а возможно и видела ночью уже лучше, чем днем или вот даже при таком унылом свете.
— А я все смотрела репортажи. Всю неясную переживала… По всей стране теперь Выпускной. Люто покрошили ребят в этот раз. Люто… — заговорила играючи старуха, покручивая пуговицу на рубашке Реди, и голова ее закачалась вправо и влево.
— Дай умыться, не до тебя. Сама видела… — и Редя, отстранив старуху, направился в ванну.
— В душ пойдешь?.. — двинулась следом за Редей старуха, закатывая рукава сорочки, обнажая похожие на грабли руки. — Давай спинку потру…
— Что? Нет, ба. Какая еще спинка!.. — обернулся Редя и, разглядев что-то неприятное во взгляде старухи, ощутив вдруг внутри болезненное сжимание, захлопнул перед вздернутым носом Авелины в ванную дверь.
Забормотала недовольно старуха, зашаркала ногами и направилась на кухню, припоминая на ходу установленные в государстве порядки:
— Пусть будет на Земле пять тысяч сорок мильярдов. Да, распределятся они по странам последовательно и подходяще самой природе достойного сего числа, вмещающего в себя наибольшее количество делителей, что удобно и на войне, и в безмятежное время, и для всякого торга, союза, налога и распределения…
Редя пустил воду, чтобы не слышать напевных причитаний, скинул с себя одежду, местами изорванную, кровью изукрашенную. Тело его отказывалось подчиняться, и он с трудом умостился в ванне. Кожи коснулась теплая, не обжигающая вода, окрасившаяся вмиг сливой, и только теперь он почувствовал, как сильно устал, как саднят порезы и ушибы, как горят, не сгибаясь, опухшие на руках пальцы.
Все, что случилось с ним этой ночью, казалось неправильным, безумным. И даже народные заветы будущей покойной жизни, ради которых и надлежало все это терпеть, не стоили дней и часов, проведенных прежде с Гелей, которых теперь уже с ним больше никогда не случится…
Редя помнил еще рассказы отца о другой жизни, о правах ходить в обычную школу, оканчивать пятилетку в вузах, создавать семью и порождать детей, выбирать себе досуг, работу и увлечения по вкусу… Но все это давно позади, и теперь жизнь в государстве устроена по-другому, а естественное когда-то любопытство отца о судьбе одноклассников — не имеет смысла.
У граждан с рождения лишь два пути, и каждый из них направляется, ристриктируется и следует назначению.
Первый путь — в шлее каждодневной работы ради ветхих, ради тех, кто пережил долгие годы в Школе, затем — в Академии, а следом в коллективе Компании… Где каждый период отрежиссированной жизни оканчивался Выпускными и Прощальными играми, ужасающими для участников, загоняемых на них, и веселыми для ветхих, делающих каждый год из насилия шоу, транслирующих в прямом эфире пороки глубин природы человеческой…
Масштабы подлежащих выбраковке в ходе игр граждан, необходимых демографических сокращений, ежегодно утверждались ветхими, исходя из установленного в государстве идеального числа. Все, что выходило за рамки придуманной греками несколько тысячелетий назад статистики, подлежало уничтожению. Для того и придумали игры, и каждый должен был бороться за жизнь с рождения, за право ее продолжения, иначе его вычеркивали из статистики и подвергали релокации.
Редя слышал рассказы и про другой путь, задуманный для граждан, не готовых подчиняться и желающих идти против правил. Таким государство предлагало путь войны и отправляло на Остров в любом правоспособном возрасте… Там они могли схлестнуться в схватке с такими же дикими и свободными и, пройдя все испытания, заслужить вечный покой и достаток. Только вот никто пока не возвращался с Острова, не сумел все вызовы преодолеть…
И вся эта неправильная система жизни граждан с чередой смертей и горя начались когда-то во имя и для защиты ценности неугасающей жизни…
Случилось так, что в один из цивилизованных дней прошлого люди просто перестали умирать непривычной, естественной смертью. И вот те, кто болел или в немощи досматривал последние свои часы, вдруг поднялись, утратив усталость в членах. Тела их заработали как совершенные машины, исцелив все болезненные недуги и поломки механизма внутри, смешав все надежды и ожидания близких-неблизких родственников…
И люди воистину стали распорядителями жизни, научились не угасать. Не благодаря алчным исследованиям мировых элит, а ибо пути Господни неисповедимы, по наущениям церковных отцов, которые и зародившиеся было сомнения, что не будет без смерти воскресения, — отвергли и объявили глупостью. Все назначенное судьбой отныне надлежало со смирением принять, а положенному предписывалось обязательное в свое время свершение.
Вечно жить и не умирать. Такой стала всеобщая мировая идея, сделавшая жизнь еще более ценной, чем прежде. Ведь одно дело, когда отведено, скажем, 78 лет, а другое, когда назначено жить вечно. К тому же люди все так же гибли на дорогах, в стычках друг с другом и в ходе иных частых прекратительным итогом, совершаемых гражданами поступках, а потому скоро наступило время страхов стариков и эра ненастья для созданий юных, которые, впрочем, сами стали виновниками своей незавидной участи…
Дети и внуки с прекращением смерти сперва просто расстроились, не сознавая, что их ждет впереди, затем проявили недовольство — не будет свободной от попечения жизни, не достанет жилплощади. Кровь отныне обязывала опекать и содержать почтенных родственников, привязывала последних к молодым навсегда. И пошли тогда скверные по неопытности разговоры про нехватку времени и терпения, чтобы ухаживать и потакать, чтобы кормить с рук, окружать заботой и благодарить за се́рдца биение.
А затем начались повсеместные смерти стариков — от несчастливых случаев, от их подозрительной нерасторопности… Безобразные то были времена. И когда кто-то из молодых впервые додумался заявить о принудительном жизни губительстве достигших значительного возраста граждан, а другие, подхватив прожект, разнесли по странам идею, губительную в самом своем зачатке, так как и молодые становятся со временем ветхими. Не возлюбленные должным образом старики, сохранившие в своих руках власть, накопившие крупнейшие материальные и интеллектуальные за жизнь ресурсы, совершили переворот и преобразили мир до неузнаваемости, припомнив молодым и разочарование в глазах, и нежелание в поступках, и безнадежность в мыслях.
В ту пору молодым сразу бы попросить прощения, вспомнить заповеди и раскаяться, но нет… Те лишь упорствовали и надеялись выстоять в борьбе. Но, как писал позабытый в наши дни классик: «За деньги можно купить всё, даже любовь собственной дочери…». Так и случилось, и капитал преодолел напор, страсть и крепость молодости. Сперва утвердили почитательный закон, ввели молодым равноценную за жизнь за стариков ответственность, заставили несогласных навсегда замолчать и в конце концов стали эксплуатировать молодость и невинность, совершая дела развязные, гнусные и для души губительные… В те дни и сгинули в пучине событий родители Реди, как и другое почти половинное население Земли.
Естественный отбор, задуманный для стариков, обернулся проклятием для молодости. Крепость жизни стала не правом, а привилегией, все в государстве процессы подверглись планированию, появились новые школы, академии, компании и ежегодные игры, сводящие процессы естественные к законам идеальным… Возникла целая индустрия, решающая сразу две проблемы — демографический рост и потребность в развлечении умов.
Так и устроилась мировая жизнь. Граждане не уходили сами по себе, продолжали крепчать, правда, до некоторых отпущенных, если верить словам церковных отцов, им при рождении пределов. В какой-то момент каждый в государстве точно застывал в своем взрослении, лица и тела переставали подвергаться упадку, сетка морщин принимала окончательный вид, а слабость в членах и зыбкость походки сохраняли свою постоянную силу. И Редя помнил еще времена, когда на улице можно было встретить юрких девочек, обликом не созревших, но проживших уже многим больше после совершеннолетия, в чьих глазах любой мог различить гнусную повесть разврата, способности к новому падению ради того, чтобы позабыть о прекращении течения времени, чтобы почувствовать себя в союзе со своими действительными годами…
Наглядному безобразию этому вскоре старики придумали толк. Всех подобных, застывавших раньше времени стали изымать из общества, придумав народную потребность в раскрытии, в разгадке сложившейся с не погибелью тайны. И более застывших никто не видел… Ежегодные комиссии сверяли показатели людей, остановившихся во времени увозили для опытов, репродуктивных целей и выполнения прочих задач, соответствующих возрасту их непортящегося механизма.
Расстроившись еще больше от воспоминаний, Редя прошлепал к себе в комнату. Авелина о чем-то бормотала на кухне, слышалось закипание чайника, тянуло душистой ягодой. Редя натянул вязанный свитер с черепашьим горлом, похожий на тот, что носил его любимый писатель, надел удобный деним, зачесал назад тяжелые, густые, до плеч волосы и вышел, чтобы подкрепиться.
— Сколько осталось-то после Выпускного, из класса?.. — встретила Редю на кухне, изображая беспокойство, старуха.
— Я насчитал семерых… Правда некоторых вытащили прямо из салона автобуса, насильно — увечным не место среди работяг…
— Ну так, значит, так. А все это идеальное число и гармония, — и Авелина поскребла ногтем по цифре 19 на навесном календаре, краска числа совсем облупилась, выдавая нетерпение старухи… — Завтра тебя зачисляют в Академию, станешь полноправным теперь. Будут и новые обязанности. И мне станет кое-что доступно… Есть одна мыслишка, ты зайди после ужина… расскажу, — и старуха заискрила, разглядывая Редю, мутным глазом и, сглотнув слюну, отправилась к себе в спальню, приговаривая:
— Гребень новый выписала, привезли прочее разное, необычное, и по мелочи…
— Ты это брось, ба! С ума что ли сошла!.. — крикнул ей вслед Редя.
— Сошла, не сошла, а что загадаю, будешь делать! Иначе релокация! — проскрипела она ему в ответ, и желудок подвело у Реди, а внутри замутило от нехорошей догадки.
В этот момент за окном раздался шум винтов народных дронов, фонари выборочно выхватывали окна своими огнями, напоминая о вечернем молении, а следом включились радиоточки, по всем домам в городе установленные.
— Компатриоты! Дорожите отца своего и мать, и любого старшего единокровника. И продлятся дни ваши на земле и будет игра удачной. — заскрипел на кухне приемник. — Кто злословит примария своего, кто решится ударить — должно того предать смерти без права на релокацию!..
Редя достал наушники, чтобы заглушить народные призывы, окончательно решившись на необратимый поступок…
Трепет
Теплый, созданный для лени день, по-весеннему солнцем ласковый, беззаботная трель птиц, дворник, отрешенно взбивающий застывшую за зиму, прошлогоднюю пыль, а еще вынужденное ожидание, прозябание в дни пробуждения к жизни, к свершению — все расстраивало Тихона.
Впереди городское шоссе, спуск в метро, остановка. Суета людей, спешащих куда-то в машинах, ожидающих транспорта, чтобы присоединиться к движению города, к всеобщему потоку и тех, что выбегают из-под земли и исчезают, спускаясь по лестнице по своим, верно, стоящим делам.
А вот Тихон не движется, просто стоит недалеко от тока жизни, поглощая редкие для Москвы лучи солнца. Перед ним — город и его движение, а за спиной опустевшие до вечера дома и торговый центр, где на первом этаже был устроен офис банка, из которого он вышел раздосадованный минуту назад, устав от ожидания и должного, а не желанного визита.
Взгляд Тихона теперь не различал ничего перед собой, точно был в расфокусе. Потоки людей и машин слились, и ничто не выделялось в его зрении. И тут, точно чудо какое, он увидел крохотную на асфальте птицу, похожую размерами на воробья, но оперением, яркими и белыми пятнами на крыльях от него отличную. Этот малыш, казалось, радовался обнаруженной недавно находке, заливался трелью около решетки стока — неустанно повторял «пью-пью-пью», часто, коротко и низко, а затем уходил в три-четыре высоких залива «тррррр-трррр-трррр», точно заводил пружину внутри себя, и в самом конце, завершая куплет, широко, круг рисуя, выдавал протяжное, убедительное «хьют-венерва», и еще раз «хьют-венерва».
— Тьфу ты, зяблик, — недовольно пробормотал дворник, и нарочно, обыденно, по-человечески, смахнул ворох пыли на птицу и, глядя, на Тихона, оправдываясь, стал извиняться:
— Не место для малыша, не положено. Ему бы в лес или в парк, если городской…
Но Тихон не дослушал и брезгливо, осуждающе двинулся прочь в сторону банка. Пожалев напоследок зяблика-воробья, послушно, беззвучно затрепетавшегося в чаду пыли и другого свалившегося на него внезапно сора, сбивавшего теперь грязь со своих перьев, а затем скоро, безропотно, точно вняв наставлению дворника, ускакавшего прочь. Что-то жалкое, безотрадное было в этом согласном трепете…
Над входом в торговый центр нависал второй этаж, его подпирали квадратные, отделанные съемными панелями колонны, проникая за которые человек оказывался под навесом от света и непогоды. Приближаясь к угловой колонне, Тихон замедлил шаг. Двое у входа в здание мешкали, точно на что-то решались. Странные, неопрятные, отталкивающие с первого взгляда лица осматривались по сторонам, стараясь не привлечь своей осторожностью внимания.
Тот, что на голову пониже товарища, укрывал себя капюшоном от худи, но его неприятно выступающие передние, мордой крысы, зубы выдавали недобрые намерения. Второй, долговязый и сутуловатый в кепке, стоптанных джинсах, с испытывающим, докапывающимся выражением лица шелестел небольшому своему товарищу-крысе:
— Мешать не будут решители… Папаша Буль договорился… Лишь оберем экскурсанта… — и они скрылись внутри, прикрыв за собой дверь.
Через прозрачные стекла Тихон разглядел спорое движение спин неприятелей и начавшееся внутри мельтешение.
Расслышанные слова как-то медленно, неспешно проявлялись в сознании Тихона. Сердцебиение участилось, чувство заполняющей все тело волны пульсировало горячим дыханием. Неужели ограбление?.. Что делать?.. Немедленно внутрь!..
Но вместо решительного движения к двери Тихон отвернулся от нее, спрятавшись за широкой колонной, подперев ее взмокшей спиной.
Руки неуверенно, невольно стали прощупывать карманы джинсов. Телефон… Он достал его, припоминая, что батарея прежде села, но, точно рассчитывая на невероятное, убеждал себя, что стоит проверить. Да, связи не было. Аппарат издох.
Мимо проходила приятная, ухоженная женщина в практичном костюме, чья-то мама или жена — коралловый пиджак, снежная рубашка, черные брюки, туфли на каблуках. Он ринулся к ней. Путано, трепетно сообщил про разбой, показал на дверь, затем на экран телефона и, отводя ее еще дальше от входа, попросил телефон, чтобы позвонить.
Цифры в голове разбегались. 112!.. Набирает, затянувшиеся гудки, наконец щелчок. Сейчас ответят, но вместо голоса слышится музыка… Спокойная музыка, черт возьми! Кто придумал напоминать в такие минуты о безмятежной жизни — о хрусте круассана, о пенке кофе… Это злит. Сильно злит. Тихон читал, что прозябание на линии экстренных номеров не может составлять долее 20 секунд, такое случается лишь в 98 случаях из ста. И похоже он попал в эту статистику. Секунды вышли… музыка прекращается… наконец-то… но раздаются короткие гудки… сбросили?..
Тихон снова нажимает вызов. И в этот момент распахивается стеклянная дверь, и из здания банка выходят неприятели. Головы их опущены, лица напряжены, они смотрят аккуратно, исподлобья…
Нужно крикнуть, задержать их… здесь люди, что могут сделать — лишь побежать… И вот женщина рядом желает шагнуть им навстречу, но Тихон останавливает ее, взглядом умоляет не выдавать их свидетельства. И они отворачиваются к дороге, прячутся от пары за не ви́дением, за собственными спинами. А еще Тихон просит про себя, чтобы голос в трубке не ответил звонко, чтобы не привлек внимание, не указал на них…
Неприятели идут уверено, споро, огибают торговый центр и углубляются в туннель между домами. Выстрелов не было, да и вышли почти сразу, может и не случилось ничего…
— Извините, что я так небойко… — отдавая телефон, пробормотал Тихон и отправился в банк.
Предчувствия Тихона не обманули. Бандиты ограбили банк, точнее его посетителей. Кассир и сотрудники были невредимы. Они помогали подняться людям с разбитыми лицами, втаскивали их на кресла, наливали воду. Охранник, создавая суету, крутился около тревожной кнопки, как и шептали неприятели, она не сработала.
В то утро в зале было много людей — двое пожилых мужчин, сидевших теперь на полу, утирающих кровь, студент, всхлипывающий о чем-то администратору банка, женщина с часто и нервно пьющей воду дочкой, а еще какой-то бизнесмен, очевидно и ставший целью бандитов. Видно было, что его били и протащили за ворот рубашки — галстук растянут, волосы взъерошены, лицо вспухло и покрылось ссадинами. Он собирал какие-то бумаги в портфель и скоро, не дожидаясь полиции, покинул офис банка.
Были и еще какие-то люди внутри. Но для Тихона это было не важно. На полу лежала женщина зрелых лет. Сейчас в отблесках света на ее лице любой бы сумел обнаружить между ними сходство. Это была его мать, очевидно попавшаяся негодяям на пути. Колени ее были ободраны, на лбу зияла рваная рана, края плоти надулись и кровоточили, из-под затылка тоже текла кровь… Чересчур было ее много. Нехорошо, очень нехорошо.
Тихон подбежал к матери, нерешительно, точно боясь что-то сломать, нарушить, стал приподнимать ее на себя. Пальцы его вмиг напитались теплой, вязкой жидкостью, сильный запах металла ударил в нос. Кто-то коснулся его плеча, сунул в руки белоснежное полотенце, кто-то успокаивал Тихона встревоженным голосом, сообщая, что помощь уже в пути.
Тихон не слушал, не реагировал, подложил полотенце под голову матери, и оно вмиг окрасилось клюквой.
— Мама, как ты?.. Как же так…
— Ничего, милый. Ограбили только, кошельки поотбирали. Хорошо, что ты вышел… и не вернулся… А телефон я им не отдала… твой подарок… Я теперь помолчу, полежу тихонько… Все будет… — и она прикрыла глаза, накрыв ладони Тихона своими.
В это время распахнулись входные двери банка, вбежала бригада врачей. Так случилось, что больше всего досталось его матери, остальные уже пришли в себя — вытерли кровь, обработали ссадины, привели в порядок одежду.
Врачи отстранили Тихона и, сообщив адрес больницы, увезли мать. Он хотел попрощаться, попросить прощения… Сказать, что направится следом и не оставит ее, но мать не отвечала, была не в сознании.
Смывая в уборной с ладоней кровь, он задавался вопросами, почему мать не спросила, где он был, отчего долго не возвращался, почему была лишь рада, что он невредим, не тронут…
Вернувшись в клиентский зал, Тихон разыскал охранника, разобравшего к тому моменту кнопку сигнализации. Сотрудник безопасности возбужденно докладывал о происшествии кому-то из своих, а увидев подошедшего, прервал разговор по смартфону.
— Вы намеренно не вызвали службы, — тихо и уверенно сообщил Тихон.
Лицо охранника изобразило стеснение, вмиг потеряло цвет, точно тень легла на него, но он быстро оправился, сбросил звонок и шепотом проговорил:
— Храбрость надо иметь, чтобы рисоваться такими обвинениями. Не понимаю, о чем ты… — и, не дожидаясь ответа, грубо вырвал из панели оповещающего устройства провода, а затем отправился прочь, жестко толкнув Тихона плечом.
Склизлое чувство бессилия, необоримый страх, неспособность даже к бытовой борьбе глодали и угнетали Тихона. Он был крепким, здоровым, ярким, любой бы подумал, что он может принести пользу близким и государству, защищая их. И Тихону обязательно представится случай заглянуть в бездны страха, показать себя — но только это случиться не теперь, потом…
В этот раз Тихон не сумел для борьбы подняться, не признался и полицейскому в нерешительности, лишь сообщил приметы неприятелей и будто расслышанные от преступников на выходе слова о сговоре, о договоренности.
Тихон стоял на улице перед банком, и волосы его трепетались на внезапно налетевшем ветру…
Оксана
Впервые я услышал её в тот ясный день, когда приступил к работе водителем городского автобусного парка. Кажется, она вошла на одной из остановок и встала где-то позади меня. Я не сразу обратил на неё внимание, а заметил лишь тогда, когда она сделала мне замечание в отношении превышенной скорости. Я сделал суровое лицо и без возражений замедлил ход. Она осталась довольна и назвала своё имя. Таким образом мы и познакомились.
Я часто потом встречал Оксану. Она садилась на мой рейс рано утром с первыми пассажирами, а возвращалась домой с последними. Она много шутила, любила обсуждать маршрут и манеру езды. Мне было хорошо, когда она была рядом, и немного грустно, когда я перемещался по городу без неё.
С каждым днём я всё больше и больше привязывался к Оксане, тогда мне казалось, что это взаимно. Я готов был на всё ради милой попутчицы. Несколько раз мы даже нарушали установленный путевой порядок, она указывала, как лучше и быстрее проехать, хотя теперь я думаю, что она просто хотела сойти по дороге в других местах. Всё в ней будоражило меня, но особенно я полюбил её уверенный и нежный голос, он успокаивал меня и напоминал о пользе моего дела. Её интересовало всё в профессии шофёра, и я рассказывал о ремесле, делился тем, что знал о городе и его дорогах. Но счастье так хрупко. И моя придуманная любовь так и осталась навсегда ненаписанным проектом неизвестного автора…
В то утро я получил на работе уведомление о сокращении. Никто ничего не объяснял. Мне просто вручили бумагу и пожелали удачи на новом месте. Потеря работы расстраивала меня, но больше всего я боялся, что не встречу Оксану в последний рабочий день, что не успею объясниться с ней, не смогу продолжить нашу историю. Но она появилась в автобусе, как и всегда — на первой остановке, улыбнулась и заняла обычное место позади кабины. Я был взволнован, думал, как лучше всё преподнести. Мысли путались, дыхание сбивалось, пассажиры сновали вокруг нас туда и сюда, мешали нам, мешали мне.
Наконец я решился. На очередной остановке я сообщил по громкой связи, что автобус сломался и нужно покинуть его. Оксану я незаметно попросил остаться. Она не вышла, и, нахмурив брови, вопросительно смотрела на меня. Я закрыл двери за последним пассажиром, и мы отправились кататься вдвоём по городу.
Как мы хохотали, как были счастливы! Она называла меня «разбойником», а я её — «величеством». Но волшебство закончилось, как только я рассказал об увольнении и о своих чувствах. Она внезапно погрустнела, разговоры и смех прекратились. Я же взволнованно, совсем не замечая перемен, всё продолжал и продолжал рассказывать о глубокой привязанности, о том, как нужна она мне, как хочу я составить её счастье… Она же как будто не слышала вопросы, оставляла их без ответа. Вопросы, такие важные для меня и совсем, как я думал, простые для неё. Заметив это, я пристально посмотрел на неё, снова и снова стал спрашивать о том, что она думает о моей любви, о нас, о нашем возможном будущем… Но она молчала, не отвечала совсем, просто отвернулась и смотрела куда-то в окно. А потом вдруг сказала, что мы не сможем быть вместе, что она никогда не планировала ничего всерьёз, что ей только нравилось общаться с водителем автобуса, когда он за рулём в своей будке, а она рядом, подсказывает ему. И так как я увольняюсь, то ей уже больше не нужен.
Как больно было слышать такие слова, как остры и неприкрыты они были. Я хотел бы услышать ложь, неправду, но только не то, что она произнесла, не так, как она это сделала. Чувства мои смешались, что-то щёлкнуло внутри, что-то оборвалось, и я потерял контроль…
Я выжал педаль газа до упора и переместился на полосу встречного движения. Поток спешащих навстречу машин разбегался в разные стороны, Оксана беспрестанно молила сбросить скорость и вернуться на попутную полосу дороги. Но я уже не слушал её, я пролетал светофоры — красные, зелёные, мир вокруг превратился в сплошной хаос: сигналы раздавались со всех сторон, слышался визг тормозов, мелькали вспышки света. Скоро я услышал вой сирен, но не успел понять, с какой стороны он доносился. Я потерял управление, врезавшись в перпендикулярный поток машин, автобус завалился набок и выскочил на пешеходную зону, где и случился наезд… Последнее, что я видел, это как Оксана выбиралась из искорёженного автобуса. Оказавшись на улице, она повернулась ко мне и крикнула: «Приехали!». Ни капли жалости, ни доли сострадания, никакого сочувствия или порыва помочь я в ней не увидел, потом кровь залила мне глаза, и я потерял сознание.
— Достаточно, подсудимый! Ваша честь, как видите, мой подзащитный был влюблён в голос, в самый обыкновенный голос из программы «Навигатор». Он даже материализовал в своем сознании девушку по имени Оксана, которую никогда никто не видел. Считаю, что указанное может свидетельствовать о его душевном состоянии и о невозможности подсудимого в полной мере отдавать отчёт своим действиям. В связи с чем прошу суд рассмотреть возможность применения к подсудимому мер принудительного лечения! — подытожил адвокат.