Дорожное
Вечно — гол как сокол,
Но на паперть ещё не приспело.
То ли так повелось,
То ли дальняя даль позвала —
Я из дела ушёл,
Из такого хорошего дела!
Ничего не унёс —
Отвалился в чём мать родила.
И как только в окне
Два ряда отштампованных ёлок
Промелькнут-пролетят,
Разгоняя печаль и тоску —
Позабудь обо мне.
Я погибшей державы осколок.
Как её возродят —
На своём не увижу веку.
Я ещё не исчез —
На развилке и до поворота,
Но уже говорят:
«Как ушёл — стало дело верней».
Может быть, так и есть.
Не моя это боль и забота —
Через выжженный сад
Я иду по державе моей.
Может, в этой связи
Переход не окажется долог,
Не сумею понять
Ни народ, ни себя — по пути.
В непролазной грязи
Шевельнётся рабочий посёлок
И захочет обнять
И назад в темноте отвести.
Диане Балашовой
I
Живи — как царь, живи один,
Пока — как мальчик — не влюбился
И шестикрылый серафим
Тебе под старость не явился.
Иди дорогою свободной
Туда, где дом её высотный,
И над рекой — небесный свод.
Иди, она тебя не ждёт.
II
Любить иных — тяжёлый крест
(Но надо как-то по порядку):
Нажми на кнопку с цифрой шесть
И лифт поднимет на площадку,
Где возле запертой двери
Считал себя — чёрт побери! —
То воздыхателем, то мужем…
Бывал внутри. Но стал не нужен.
III
Зайди за солью в магазин.
Потом без соли съешь окрошку…
Живи, как царь, живи один!
Иль заведи на даче кошку —
Как это сделала она…
Весенней ночью у окна
Сиди и жди её потом,
Когда уйдёт гулять с котом.
IV
Духовной жаждою томим,
Не сомневайся — чёрт бы с ним! —
Пускай теряет интерес,
Пускай слывёт любвеобильной! —
Любить иных — тяжёлый крест,
Но крест и вправду непосильный,
Когда средь прочих, остальных,
Полюбишь ту, что из иных…
***
Страдал одним, а умер от другого
Средь медсестёр, напоминавших бикс.
Вначале, может быть, и было Слово,
Но в тишине пересекают Стикс.
Конечно, потрясение и горе,
Но если чистой правды не скрывать, —
Когда пришли прощаться в крематорий,
Над гробом было нечего сказать.
Любил, бухал, да так, что чуть однажды
Не сел в тюрьму… опять: любил, бухал.
Писал стишки, но без духовной жажды,
А значит, зря и плохо их писал.
Над гробом только те, кто знали лично,
Собрались, чтобы головы склонить,
Всего пять человек — симптоматично —
Хотя, чего теперь судить-рядить.
С цветов снимали долго упаковку,
Но места мало заняли цветы…
И потому всем сделалось неловко,
Когда сажали крышку на болты.
Перед закрытой этой домовиной,
Пред тем как гроб опустится в подвал,
Немыслимый и несопоставимый —
Я наш союз в деталях вспоминал.
Как мы гуляли ночи до рассвета,
Как бабами менялись невзначай…
Он подарил мне как-то томик Фета
И надписал: «Читай и не скучай».
Он спорил о стихах со мной упрямо,
Вооруженный зреньем узких ос.
Но Фет не доставлял, а Мандельштама
В ту пору мне прочесть не довелось.
Я даже не врубился, как сумел он,
И не заметил даже — ну и ну! —
Как он легко и как бы между делом,
Увёл мою законную жену.
Страдал одним, а умер от другого,–
Не вынес скачки бешеной Пегас.
Вначале — я уверен — было Слово,
Но это Слово было не о нас.
Он прожил жизнь легко и контркультурно,
Местами жмот, местами вертопрах.
Ещё чуть-чуть и дальше — только урна,
С каким-нибудь: «Покойся, милый прах…»
Мы за ворота выбрались сутуло,
Но кто-то оглянулся, посмотрел, —
Как будто сталью сердце полоснуло:
Там человек сгорел.
***
Жестокий бог нам лица рисовал.
Алексей Цветков
Не вспоминай.
А вспомнишь — не зови! —
из вечного,
но слишком небольшого —
я ухожу из возраста любви —
вослед
за поколением Цветкова.
И Лермонтов, и Пушкин, —
меж людьми —
какие бы дела их не сгубили, —
счастливцы и везунчики, —
они —
из возраста любви
не уходили.
И как бы я
всей правды ни скрывал —
мы ничего
в итоге не изменим…
Когда мой лучший возраст миновал —
я не сумел —
как Рыжий и Есенин.
Я не сумел.
Как многие — не смог…
Изнемогая,
мучаясь чертовски,
нам лица рисовал жестокий бог —
а, может, в «Окнах РОСТА»
Маяковский?
Любовь, любовь…
Покинуть тяжело.
О том без нас
и так немало спето.
Не потому, что от Неё светло,
а потому,
что с Ней
не надо света.
Каре
Никого, ничего впереди.
Все дороги прошёл, все пути —
Поутру ты меня не буди —
Ни вставать не хочу, ни идти.
Я и так замыкаю каре,
Словно старый солдат на смотру.
Я встаю каждый день на заре —
Не буди ты меня поутру.
Поутру, наводя марафет,
Как с похмелья в театре буффон,
Я бы глупым хотел быть, как Фет,
И таким же прекрасным, как он.
У него — золотые слова,
У него — каждый слог русопят:
Одинокая грезит вдова —
И холодные воды кипят.
Скажут мне:
— Это вовсе не Фет!
И знаток перебьёт знатока:
— Нет у Фета такого как нет!
— Тот же стиль — возражу, — и рука.
Кто у Фета не брал? — погляди! —
И Есенин, и Блок — даже я, —
Кроме тех, кто сейчас впереди…
Поутру не буди ты меня.
Не буди ты меня на заре,
Не гаси поутру, как свечу —
Пусть другой замыкает каре —
Ни вставать, ни идти не хочу.