цикл стихотворений
Вернуться бы к ней
Вернуться бы к ней — на оладьи, на терпкий кофе.
Что будет с того, если снова затянем путы?
В портрете-окне неизменный ноябрьский профиль,
В часах часовой проверяет тягучесть минуты.
В желудке лишь сок; если ноет, то где-то выше,
Серьезней, больней; вот собакой завою — а толку?
Ноябрь — это срок, подающий надежду выжить,
Вернуться бы к ней — на метро, на такси, надолго.
К нам ветер-хирург запускает холодный скальпель,
Пронзает, губя, наши ветви, стволы и корни.
Напившись микстур, мы задремлем под шорох капель:
Она у себя, ну а я не в себе, не скоро.
Тревожна в огне перебежчиков-листьев спешка,
Грустит о весне голый торс деревянной башни.
Вернуться бы к ней — на коне, на щите или пешим.
Вернуться бы к ней — только это теперь и важно.
Рефлективное
Не мечтается и не пишется, безобразный шершавый сплин.
Тополя запустили мышцы из бескрайности вглубь земли,
Изнывают от скуки голуби, ткется времени круговерть.
Тишина угнетает, горбит — трудно верить, но надо ведь?..
Через окна и щели сумерки, как угар, заполняют дом.
Машинально хватаю сумку и накидываю пальто…
Ведь не так, по-другому было же миллионы потерь назад!
Направляюсь к жилищу бывшей, понемногу входя в азарт.
Кареглазое чудо, барышня с кучей принципов тверже льда,
Что однажды снесла мне башню и запомнится навсегда.
Пусть она безысходно замужем, по свидетельству соцсетей,
Да и небо покрылось сажей, и условия всё не те…
Под окном её до полуночи — слезы катятся по щекам —
Проторчу. А наутро лучше соберусь и… куплю щенка.
Постскриптум
Привет! Представляешь, видел тебя во сне…
С утра нездоровится. Ветрено, зябко. Снег
Подмерз, и мерещится — панцирь на город лег.
Ты пишешь: «Вот так и любовь превратится в лед».
«Она, — отвечаю, — крепчает во льду как раз!»
«Крепчает, — парируешь, — только один маразм».
Постскриптумом — знак вопроса и грустный смайл.
Родная… В тот вечер рассеянный — кто же знал,
Что дни превратятся в недели, а те — в квартал,
(В твои бесконечные мейлы: когда? когда?!),
Что просто застрять – трудно выбраться из норы,
И черт бы побрал этот серый, больной Норильск,
Партнеров, долги, обязательства эти все…
Я очень устал от сомнительных одиссей.
Звонок возвращает к жизни: терпеть! грести!
Я рядом… почти. На обратном конце Сети.
Сегодня Москву окончательно замело,
Как будто всё небо, скрошившись, упало вниз.
Мучительно страшно вернейшей из пенелоп,
Что к дому дорогу забудет ее Улисс…
***
Злой колдуньей беснуется старая осень,
Шум таинственный, древний.
Я всё жду: прилетишь и ударишься оземь,
Обернешься царевной,
Будешь прясть у окна под мерцанье лучины
И качать колыбельку,
И говаривать сказки прилежно и чинно
Мне, убитому в стельку.
Прочь от нашего дома спровадишь недуги
В тридесятое царство,
И всамделишный волк будет нашей прислугой,
Благородный, клыкастый.
Буду поле пахать настоящим оралом,
Словно семь Симеонов,
Научусь находить необъятное в малом,
Хоть в травинке зеленой,
Научусь жить по чести, в достатке и правде…
Только лет через двадцать
Богатырь подрастет — и потребует Audi,
И серьезных дотаций.
Не заметишь, царевна, — лишишься короны,
Я возьму подработку,
На поклон к бюрократским дорожкам ковровым
Потащусь по субботам.
Богатырь подрастет, верным волком обласкан,
Всех сильнее и краше,
И начнется его современная сказка,
Не такая, как наша.
Сыну
Оправленные в рамы небеса,
Там месяц отыскал себе приют.
Я отложил дела на полчаса
И только для тебя сейчас пою.
Мне нравится смотреть, как ты сопишь,
Сжав в кулачке кусочек простыни
(А можно потихонечку, малыш,
К твоей ладошке щеку прислонить?),
Как прячется в твоих глазенках дождь,
На случай неприятностей пустых…
Мы так хотели сына или дочь,
О чем же в полудреме грезишь ты?
Мечтаешь, верно, стать как я, большим?
Не торопись, сынок, прими как факт:
Твой мир сегодня прост и не фальшив,
А завтра будет всё совсем не так.
И я, стараясь жить одним тобой,
Конечно, должен злиться и ворчать,
И выглядеть порой «слегка того»,
И вечно быть неправым в мелочах —
Судьба моя… Да бог с ним, без обид.
Суров закон, здесь нет ничьей вины.
Я только не смогу уже забыть,
Как в волосах твоих плутают сны,
Как прячется в твоих глазенках дождь,
На случай неприятностей пустых,
А в коридоре тикают часы,
И кажется, что мир вполне хорош…
Оправленные в рамы небеса,
Там месяц отыскал себе приют.
Так много я хотел тебе сказать…
Ты спишь, сыночек. Баюшки-баю…
Васька молчит
Приторный вечер струится сгущенкой:
Липких минут тяговерть.
Васька надует румяные щеки —
Только бы не зареветь.
Щелки-глаза… Затаился в испуге
Сказочный плюшевый мир.
Мама на кухне внушает подруге:
Трудно общаться с детьми.
Только недавно веселым казался —
Как рассердиться сумел?
Тискает Васька лохматого зайца —
Гордый, упрямый — поди догадайся,
Что у него на уме…
Взросление
Мама целует в висок, без нее никак.
Город включает радио у окна.
Бабочка кружит вокруг твоего мирка.
Ты защищаешься, хочешь ее прогнать.
Сильная — накрывает тебя крылом.
Скоро приходят стихи, а к рассвету — дрожь.
Дикое, первобытное прорвалось
В корку твоей планеты, в ее ядро.
Не открывай — там неведомый странный мир,
Чуточку зазеваешься — и конец…
Бабочка возвышается над людьми.
Ты доедаешь завтрак и мчишь за ней.
В каком бы краю
Сто двенадцатый. С электрички схожу на берег
Неизведанный, где некошеная трава,
Где в дозревшей грязи мог уверенно сгинуть Беринг,
Не найдя почет и заветные острова.
Принимает хозяйка заботливо и радушно,
Будто знала, что нынче явится гость, и вот –
Хоть и скромный, но очень душевный и сытный ужин.
— А у вас — замечаю, — ведь кто-то еще живет?
— Да. Сынок. Только он обучается в интернате…
Сами знаете, тут совсем не осталось школ.
Послезавтра, даст бог, как обычно приедет на день…
А позволит погода — и вовсе придет пешком.
Он немного рисует…
— Покажете?
— Буду рада,
Только стол оботру, чтоб на чистое положить…
И приносит застенчиво кипу простых тетрадок.
Открываю – а там иллюстрации, чертежи…
— Я примерно такие видел у Леонардо!..
— Это кто?
— Да Винчи.
— Разве? Да где же нам…
В институт ему надо, я знаю. Наверно надо…
Так-то он по ученым книжкам проходит сам…
Пролистав золотые рукописи до корки,
Засыпаю с трудом к утру, на краю стола.
Я хочу подождать мальчишку – неважно, сколько.
Рассказать и ему, и другим про его талант.
И помочь, чем смогу: деньгами или советом,
Чтоб мечта, как звезда, манила его наверх…
Сто двенадцатый неизведанный километр.
Полустанок.
Планета Земля.
Двадцать первый век.
***
Дом постарел и застыл, как ящер.
Жуток его скелет.
Полон посланий почтовый ящик.
Медленно на стекле
Капли сплетают дороги-дуги,
Не находя краев.
Мы два заветных письма друг другу.
Я твое.
Ты — мое.
Лесенка
А небо близко — руку протяни,
Чтоб в облаке застрявшую монету
Достать — и в центр небесной пятерни
Вложить, светясь, как ставку на победу.
Не глядя вверх, разучишься летать
Над крышами, вдоль перфокарты окон…
Он жил как все, но всё-таки не так,
Среди людей — смертельно одиноким.
Вдруг — в августовском ворохе минут
Он понял, провидением влекомый,
Что лесенка чудесная к нему
С небес спустилась прямо до балкона.
И он, набравшись смелости, ступил
На первую ступеньку. На вторую…
Играл оркестр и нежно по пути
Звучала песня. Оттого нетрудным,
Воздушным был подъем. А наверху,
Пробыв — да кто считал? — мгновенье, час ли,
Он провисел, подобно номерку,
Комичен, но невероятно счастлив.
(Особенно когда Ее рука,
Приняв цветы, коснулась номерка.)
Проснулся. Всё вернулось на круги
Своя. Привычно. Буднично. Стабильно.
Так минул год. И множество других…
Когда уже поехали стропила
И с каждым вздохом уходила жизнь
Спокойнее, бессмысленнее, глаже, —
Он лишь твердил кому-то: ну скажи!
Была взаправду — лесенка? Была же?..
Старое
В старом доме вечный неуют.
Не моргая, пялишься на сад.
Сын намедни привозил семью,
А сегодня — суетно — назад…
Только растревожили собак,
Не привыкших к детским голосам.
Тянешь обреченное «Судьба-а…»
И в постель — прокапывать глаза.
Осень, вовлекая грусть в обряд,
Шлет дожди соломенные и,
Поволокой рамы серебря,
Забытьем окутывает их…
Фото: Творческое сообщество «Другая среда»