С Александром Баженовым я познакомился в Детской библиотеке Новоуральска, делая обзор коллективного сборника, в котором и он участвовал. Молодой, обаятельный и, судя по некоторым стихотворениям, талантливый, на замечания он не возражал, и это означало, что стремления развиваться, совершенствоваться в нём больше, чем самолюбия. Позднéе, получив от Саши книжку его стихов «Струны души», я увидел ясные, спокойные картины природы, идиллию сельской жизни… Ну, подумал я, это консервативный романтизм. Но суровая действительность прорывается сквозь дымку мечтаний, автор видит, что мир этот хрупок, «призрачна земная благодать»:
Пепел всё, за что ни зацепись,
Только звёзды в небе неподдельны,
Видят исчезающую жизнь
И порыв души моей бесцельный…
(«Порыв души»)
А сейчас, то читая предварительный вариант «Изборника», то возвращаясь к «Струнам души», пройдя сквозь «идиллические» строки, встречаю тяжёлые темы: разлука, тюрьма, больница, вино, одиночество… И что же герой думает и чувствует теперь?
Прощу я всё, прощу я всех,
И тех, чьи козыри — поклёпы,
И тех, кто вырастил успех
На почве лживости и злобы…
(«Неволя»)
Меня согреет вера в Бога,
Пусть сердце выгорит дотла,
В застенках мрачного острога
Душа останется светла!
(«Острог»)
Да, это романтизм — направление, возникающее в такие времена, когда впереди не видно просвета, а то, что сохранилось в душе, становится единственной опорой. Достоинство человека, опирающееся на Бога, который любит нас несмотря ни на что, — это, оказывается, мощная сила, помогающая сохранить душу светлой. И такой романтизм несравненно лучше киберпанка, — по существу, капитуляции перед всяческим злом и мраком.
Но мы говорим о поэзии, а поэзия и стихи не всегда «в одном флаконе». Хочу посмотреть, как поэзия (содержание) живёт внутри стиха (формы):
Хрустальный раздаётся родничок
Мелодией воркующего лета,
И неба наполняется клочок
Истомой лиловатого рассвета.
(«На холмиках»)
Считается, что в стихах содержание «упаковано» плотнее, чем в прозе, благодаря концентрированной образности. Слова, мало знакомые друг с другом в бытовой речи, в поэтической оказываются рядом — и не готовое к восприятию сознание фыркает от непонятности, а готовое видит искры новых смыслов и впечатлений. Родничок не просто журчит или звучит, а «раздаётся». Как музыка? Да, «мелодией… лета». Какого? «Воркующего»! Как голуби? Речь о родничке, а он напоминает и о концертах в филармонии, и о жизни птиц. А «лето» — до чего широкое понятие, ведь в нём и трава, и листва, и дожди, и насекомые — целый мир ярко живущей природы! Стоп, мы, кажется, с родничка начали? И вспомним: он ведь ещё и «хрустальный». Ну, значит чистый, прозрачный. Откуда знаем? Видели хрусталь, вот и знаем. И воображение ведёт нас уже в земные недра, из которых этот родничок пробился. Читатель-геолог, встретив такой эпитет, разом припомнил бы ещё с десяток минералов, которые знает. Откуда же все эти смыслы? Да они живут у нас внутри — в сознании, в памяти, в житейских впечатлениях и личном опыте. Лежат там, как на складе в коробках, мешках, ящиках, а поэт их извлекает — и показывает читателю, какие сокровища в нём, читателе, хранятся. Ну а если подойти с научной терминологией, то я здесь нахожу: эпитет, метафору, сравнение, осложнённое метафорическим эпитетом — и это в двух только строчках! — это средства, с помощью которых происходит сжатие смысла. Вот так «работает» талант.
Валерий Капленко, кандидат филологических наук
Из последних стихов…
***
В окнах пролит закат разнотонного цвета азалий.
Ветер листья вздымает. Пора говорить тет-а-тет
С пустотою о том, что уста до сих пор не сказали,
Или, в зеркало глянув, увидеть сторонний портрет.
Внутривенный покой наполняет тоннели артерий,
И к эдемскому сну ад реальности клонит меня.
Я казнён без суда. Это главный духовный критерий,
По которому я избегу вечных мук и огня.
Что должно отражаться в юродивом этом сказанье:
Вечной ночи зрачок, где схоронен Персея венец,
Кровь бродячая по Византийскому летописанью,
Или осени свет, как свечи христианской близнец?
Ариадны пылающей нитью в шуршании тёплом
Вышит в сказку мой путь, где кошмар засыпает, а я
Объясняю себя панораму вмещающим стёклам
Ахиллесовых пят от Господних очей не тая.
***
Я ангелов не видел во плоти
И чувствовал, как режут без ножа
Светило, восходящее в груди,
Зовущееся именем «Душа».
Я белую ворону наблюдал,
Которую клевала чернота,
И в тот момент в сердцах себе сказал:
«Одним из них не стану никогда…»
В мгновенье ока, в ложном свете дней,
Во времени, взирающем в обрез,
Нашёл я только скопища теней,
Что в чёрном теле держит зданий лес.
Я Вавилонских башен видел блеск,
Где бесконечен Валтасаров пир,
Где мне глаза выкалывал гротеск
И хрусталя искрящегося жир…
***
Светились в ряд фонарные огни
В пушистых безднах снежного тумана.
Мой херувим, слезу не урони —
Я говорил — по мне ведь плакать рано…
Не верил я в ловушки порч и проч.
Но вдруг душа отклеилась от тела…
Я слишком долго вглядывался в ночь,
Пока она в меня не посмотрела.