Рассказ молодого человека
Я открыл глаза. Вокруг была тьма. На миг показалось, что я ослеп и буду вынужден провести весь остаток жизни, бродя по улицам с тросточкой в руках и в чёрных скрывающих слепоту очках. Вверю свою жизнь звукам и интуиции. Ничего другого просто не останется.
Повернул голову и посмотрел на будильник, стоявший у прикроватной тумбочки. Было слишком темно, и я не мог посмотреть, который час. Пожалуй, это было не так уж важно: за окном царствовала ночь.
Я ещё долго лежал. Закрывал глаза, но не растворялся во тьме. Наконец, устав бороться с самим собой, поднялся с кровати и, делая маленькие шажки, подошёл к тумбочке. Взяв будильник, повернул циферблат к лившемуся из окна лунному свету. Взглянул на часовую стрелку: полтретьего. Самый разгар ночи.
Я поставил будильник на место — между томиком Фолкнера и стаканом воды. Вздохнул. Как ни старался, но не мог заставить себя заснуть. Чувствовал себя усталым и разбитым, а глаза сами собой закрывались. Но стоило упасть на кровать, как на меня нападали злые мысли. Я мотал головой, ворочался из стороны в сторону, пытался расслабиться, думать о чём-то светлом, успокаивающем — но злые мысли никуда не пропадали.
Они хотели, чтобы я их услышал.
Но только я этого не хотел.
«Кто ты?», «Что ты?», «Для чего живёшь?» — эти вопросы отпечатывались в мозгу чёрной краской, и я никак не мог её смыть. Читал книги, ходил в церковь, даже пытался вынести свои раздумья на бумагу, но только стоило сесть за рабочий стол и, взяв в руки карандаш, написать на бумаге пару слов, как тут же злые мысли начинали путаться, танцуя. Я в раздражении комкал исписанные черновики и брал новый лист бумаги, который тоже вскоре превращал в клочья. Ничто не могло помочь.
Кроме, пожалуй, одного.
Выглянув в окно и увидев только свет от фонаря, стоявшего напротив моего дома, я вздохнул и обречённо поплёлся к двери. Снял пальто с вешалки и надел его поверх пижамы. Потом обулся и надел свою старую шляпу, вышел на улицу.
Нужно было выпить.
Сколько раз себе говорил, что перестану так делать. Что больше не буду бродить в ночной тьме до ближайшего бара, чтобы промочить горло. Это самый последний раз, другого не будет. Сладкий самообман.
Я беру в руки «Шум и ярость» Фолкнера и рассеяно убираю в карман пальто. Вряд ли буду читать эту книгу. Но с ней становится немного спокойнее.
Я выхожу на улицу. Вдыхаю ночной воздух. Засунув руки в карманы пальто, неспешно бреду по городу. Я живу в спокойном районе, в котором обитают люди честные, трудолюбивые и бедные, такие же, как я. Маленькие здания, грязные и обшарпанные, незаметно стоят близ громадных высоток, в которых живут богачи, верящие только тому делу, что приносит им доход. Они — элита общества. Им есть дело только до своих.
Я прохожу под фонарём, и его свет падает на меня. Но я этого не замечаю.
Чувствую обречённость. Что я за человек? Молодой, вроде как симпатичный, неженатый, работающий. Начинающий писатель, который не опубликовал ещё ни одной книги, но искренне надеется получить славу и возможность говорить людям то, чем порой так хочется поделиться. Ты можешь написать великий роман, за который заплатят, будут читать, — но лет через двести о нём будут знать разве что напыщенные интеллектуалы и литературоведы. А потом твоя книга затеряется в подвале истории.
Все наши книги лежат в этом подвале.
Иду по улице, и злые мысли возвращаются. Я молод, но чувствую себя стариком; я подавлен — и спасти меня может только глоток виски. Слава Богу, что сяду промочить горло в баре, работающем круглосуточно.
Я слышу стук — ритмичные удары каблучков по асфальту.
Поднимаю голову и вижу девушку. Она идёт мне навстречу, слегка опустив взгляд, руки спрятаны в карманах. Короткие чёрные волосы обрамляют узкое, выразительное лицо. Маленький прямой нос, карие глаза и тонкие, едва тронутые розовым губы. Взгляд такой, будто весь мир для неё сосредоточен в одной важной мысли.
Я слышу её шаги. Она подходит ко мне всё ближе. Она замечает меня. Моё сердце делает кувырок вперёд, потом отлетает назад; а затем успокаивается, растекаясь по всей груди. Я чувствую внезапное секундное спокойствие, блаженное, настоящее. Мне хочется подойти к этой девушке, обнять её и прижать к себе, крепко-крепко.
Я останавливаюсь и не спускаю с неё взгляда. Она проходит мимо. Поравнявшись со мной, она скользит по мне взглядом, как бы стараясь запомнить, а потом отворачивается, потеряв ко
мне интерес. И идёт дальше, дальше, дальше…
Я смотрю ей вслед. Девушка идёт, растворяясь в окружающей тьме. Её силуэт становится всё меньше и меньше, теряет очертания и вскоре растворяется. Аромат духов тут же развевает ветер.
Мне хочется догнать её, взять за руку. Но она пропадает во мраке, не оставив никакого следа.
Незнакомка теперь живёт в моих мыслях. Она одета в то же пальто, и в глазах её затаились прежние ум и опыт, и она идёт ко мне, и я вижу её, и она приближается, приближается… Но всё никак не может подойти вплотную.
Останавливаюсь у кафе «Нуар». Внутри горит свет, и я слышу музыку. Это джаз, одна из песен Луи Армстронга. Старина Луи.
Захожу внутрь. Кафе маленькое, чистое; из подвешенных к потолку лампочек льётся свет, а у стойки сидит бармен, студент лет двадцати. Рядом — граммофон. Студент читает детективный роман и курит сигарету.
Подхожу к стойке. Бармен отрывается от книги и смотрит на меня:
— Добрая ночь. Правда?
Киваю. Ничего не говорю: мне не хочется его обманывать.
— Вам что налить? — бармен поднимается с табурета и берёт первый стакан.
Указываю на одну из бутылок.
— «Джим Бим», пожалуйста, — говорю. — Двойной.
Бармен улыбается:
— Сейчас налью.
Наполняет стакан спиртным и протягивает мне. Я расплачиваюсь и сажусь за столик у окна. Готовлюсь выпить, но вдруг понимаю, что у меня кружится голова, да и пить не особо-то хочется.
Сижу, слушаю Луи Армстронга и чувствую покой. Я расслабляюсь, и в мыслях вновь переношусь на улицу, к той девушке.
Музыка приятно щекочет уши, но я её не слушаю; это просто фон для фильма, который я вряд ли посмотрю.
Бармен, видя, что со мной не поговоришь, снова усаживается на табурет и берёт в руки детектив Джона Диксона Карра.
Но не успевает прочесть и страницы, как говорю: «Принесите кофе, пожалуйста».
— Какой именно? — спрашивает студент.
— Чёрный, — снова смотрю в окно.
Вижу, как постепенно умирает ночь. Рассвет приближается, и я понимаю, что хочу его увидеть.
Достаю из кармана пальто блокнот и маленький карандашик, начинаю записывать всякие мысли, наполняющие голову.
Пью кофе, чашка за чашкой, и сон окончательно пропадает; хочется бросить всё, сесть и написать одну небольшую хорошую историю. И вот сижу, пишу.
Студент перелистывает страницу за страницей, следуя за доктором Гидеоном Феллом, а я переставляю карандаш с одного исписанного листа на другой, чувствуя, как накапливается усталость.
Вновь и вновь вспоминаю девушку, растворившуюся в тумане. И сердце моё замирает. Ему больно. Но я рад. Боль помогает работать.
Сижу за столиком, довольно перелистывая исписанные страницы блокнота. Мой рассказ закончен; дома, конечно, надо будет его отщёлкать на пишущей машинке, исправить все ошибки и напечатать снова, но это уже будет потом. Основную работу проделал, и я доволен. Нет ничего приятнее осознания того, что ты за несколько часов написал рассказ, который тебе по-настоящему нравится и который ты считаешь удачным. Такое редко бывает.
Смотрю на студента. Он читает с интересом, даже с азартом; видно, что детектив ему действительно нравится. Парень не убивает своё время — он радуется. Я решаю последовать его примеру и достаю из кармана пальто «Шум и ярость» Фолкнера.
— Что тут забыл? — раздаётся чей-то хриплый голос.
Я отрываюсь от книги и смотрю на нежданного собеседника.
Он высок, крепок, в шляпе и плаще. В глазах — лёд.
— Прошу прощения. Не понял вас?
— Ночь на дворе. А ты тут сидишь, книжку читаешь. Хорошую хоть?
Я показал обложку. Человек с глазами, полными льда, взглянул на неё и поморщился.
— Это не про нас с тобой книжка.
Он сел напротив меня, не спросив разрешения.
Я помолчал немного, потом вежливо поинтересовался:
— Как вас зовут?
— Это неважно. И как тебя зовут — тоже. Мы все на этой планете лишь гости. Приходим, что-то делаем, иногда убиваем друг друга. А потом уходим. Во мрак или свет — сам не знаю.
Он взглянул на мой стакан с виски. Я подвинул его к незнакомцу, чтобы тот угостился. Незнакомец резко отодвинул стакан, пролив чуть ли не половину.
— Тебе нравится здесь жить?
Я пожимаю плечами.
— Наверное, да.
Незнакомец кивает. Он так и не снял шляпы. Плащ остался застёгнут.
— А я всегда хотел уехать. Повидать мир. Рим, Тадж Махал. Только не этот город.
Он неожиданно поднимается на ноги, и я вижу в его руке большой чемодан.
— Для начала съезжу к кузине. Даст Бог, получится. Очень хочется в это верить. Может, смогу искупить свои грехи.
— В добрый путь, — вежливо киваю я головой.
Он устал смотрит на меня и впервые за весь наш разговор улыбается. Слегка. Потом поворачивается к выходу и уходит.
Официант убирает пустую чашку со стола.
Я слежу за тем, как незнакомец уходит, и внезапно в голову впивается затаившаяся злая мысль. А за ней ещё одна. И ещё.
Верить можно во что угодно. Но есть факты. С ними не поспоришь. Один из них — куда бы ты ни уехал, город, в котором ты жил, будет внутри тебя. Всегда с тобой. И люди, что тебя окружают. Они все — внутри тебя. До самого конца, пока не умрёшь. А умирает каждый в одиночку. Спроси у того мужика, догони. Он хорошо это знает.
— Кто это был? — спрашиваю.
Бармен пожимает плечами.
— Странный тип. Заходит иногда. Завтракает, пьёт кофе. А взгляд такой, будто людей по ночам убивает.
Я тоже так подумал. Холодный взгляд.
Я смотрю на стакан двойного виски с давно растаявшим в нём льдом. Так и не притронулся. Что-то внутри меня говорит: не надо, одумайся. Оно того не стоит.
Убираю блокнот и заметно уменьшившийся карандаш в карман пальто, потираю на пальцах вмятины, начинающие болеть только тогда, когда о них вспомнишь, и встаю из-за стола. Иду к выходу.
— Всего доброго, хорошего вам утра! — кричит мне вслед зачитавшийся студент.
Я останавливаюсь, оборачиваюсь, и на лице моём появляется улыбка. Я говорю: «И тебе хорошего утра. Пусть всё у тебя будет хорошо». Затем разворачиваюсь, отворяю дверь и выхожу на улицу.
Город постепенно просыпается.
Я не вижу тьмы. Меня окружает свет, мягкий, радостный свет; я чувствую, как душа наконец нашла свой покой, и злые мысли вылетают из головы словно пробка из вина, по вкусу напоминающего свежеиспечённый хлеб с крестьянским маслом.
Мне хорошо. Мне хочется воскликнуть: «Мир, ты прекрасен!»
И я буду уверен, что после такого признания в мыслях не будет послевкусия вроде: «Но это не значит, что в нём нет места злу».
Мне не хочется об этом думать.