рассказ
Этот шарик лежал на книжной полке, которая располагается чуть выше моих глаз, так что нужно чуть поднять голову и смотреть, как ребенок из-под стола. Почему-то образ ребенка, который смотрит из-под стола. Девочка в красном платье с огромным бантом на голове. Что это за девочка? У меня никогда не было банта.
Так вот, шарик лежал там. Он был из стекла, и он был у меня двадцать лет, когда я жила с матерью у нее дома, потом в квартире бывшего мужа, теперь в моей квартире. Я положила его туда и никогда больше не трогала. А теперь его нет.
Это обычный стеклянный шарик, совершенно круглый, так что если его нечаянно уронить, он прокатится по гладкому полу очень-очень долго. Он будет катиться, пока не найдет препятствие. Или пока вы его не остановите. Он прозрачный и внутри у него три бирюзовые линии. Прямо внутри стекла. Такой узор. Если смотреть на этот шарик с разных сторон, то можно будет увидеть, как три линии переплетаются друг с другом, а потом снова распрямляются. Мама купила его для аквариума, и он долго лежал там на дне. А потом аквариум продали, а шарик остался.
Он совсем небольшой, может пролезть в горло.
Я немного дергаюсь. Куда он делся? Я спросила у Севы, но он даже не помнит, что это еще за шарик такой. Когда Сева думает, у него наступает это тупое выражение лица, как у его отца. Мне раньше было стыдно, что я завела ребенка от некрасивого мужчины, но слава богу, что Сева больше пошел в нашу семью. У нас все нервные, но симпатичные. Высокие и статные.
Но выражение лица, когда Сева думает, совершенно как у Игоря, я стараюсь не морщиться. Я могу читать своего ребенка с ног да головы. Как и его отца. Да как и вообще всех. Я точно знаю, когда мне врут, я могу вычислить это, мне даже странно, как остальные не видят того, как я вру. Мне кажется, видеть, как люди врут — это самое легкое.
Так вот — Сева не видел никаких стеклянных шариков, и он не врет.
Шарик еще вчера был там. На том месте. А теперь нет.
Сева говорит: «Я на тренировку», я машинально что-то отвечаю, я идеальная мать, у нас близкие доверительные отношения, я никогда не кричу, я всегда разговариваю о чувствах, когда Сева врет, я мягко подвожу его к искренности, но не давлю. При этом я всегда держу родительскую дистанцию, чтобы не было психологического инцеста. Я поощряю его общение с Игорем, но сам Сева не очень его любит, старается меньше его видеть, но это он решил сам. Сказал, что с ним, что без него — разницы никакой. Только спокойнее. Мы развелись четыре года назад, когда Севе было восемь лет, сейчас ему уже двенадцать, у него короткие светлые волосы. Такого же цвета, как мои.
Я заплетаю косички. Сегодня мне нужно пойти гулять с подругой.
Я говорю: Алиса, скажи, где стеклянный шарик из аквариума?
Алиса отвечает: Возможно, его съели рыбки.
Я говорю: Ха.
А потом: У меня сегодня выходной.
Алиса говорит: У меня не бывает выходных. Желаю удачи!
Игорь платит алименты исправно, и это раздражающий факт. Хочется пнуть Игоря, хотя я и так уже его победила и растоптала. Я вообще в принципе только этим и занималась в нашем браке.
Под ногтем какая-то серость я стою в мохнатом пальто и пытаюсь выскрести это. У меня ощущение, что я что-то сделала, но никак не могу понять, что. Вчера я рылась руками в земле из-под цветка, мне хотелось трогать землю. Мы с Севой сели пересаживать цветок.
Мне иногда кажется, что мой ребенок ведет себя совершенно неестественно. Как будто я вдруг проснусь, и у меня бешеный сумасшедший разбалованный пацан. Но нет. Я не понимаю, по какой причине он такой, какой есть. Меня это пугает иногда. Иногда я не могу расслабиться и не думать о том, почему одни вещи такие. А другие нет.
Сева пришел около одиннадцати часов вечера, и спросил, что я делаю. Я сказала, что пересаживаю цветок. Слишком маленький стал старый горшочек. Сын сел и стал мне помогать. Я дала ему перчатки. Он спросил, почему я без перчаток. Я сказала, потому что мне нравится земля на ощупь. Он хмыкнул. Мы вместе пересадили цветок.
Я спросила, как у него дела. Это было искреннее проявление. Если вы не способны на искреннее проявление, то вам не нужно заводить детей. Вот только как людям, у которых нет искренних проявлений, узнать, что они ими не обладают? Те, которые обладают, могут оценить – есть это в другом или нет. А те, кто нет, не могут. Как иронично.
У Игоря нет никаких искренних проявлений. Он мне этим и понравился. Пожалуй, это всё, что можно сказать о нем и о нашем браке.
Сева сказал, что сделал все уроки, что немного поругался с учителем по математике, потому что тот не захотел объяснить еще раз то, что никто в классе не понял. После стычки учитель все же объяснил заново, но после урока позвал завуча. Сева сказал, что «спокойно им все разложил». Я спросила: «По понятиям?» Он отвел — «Да».
У меня резко кольнуло в животе, когда я вышла из подъезда. Стало страшно. Я ведь еще не совсем старая. Мне всего лишь тридцать пять. С чего бы у меня кололо в животе?
Каждый раз, когда у меня что-то болит, я думаю, что это точно в последний раз. Не знаю, почему. Ведь чем старше, тем должно стать хуже. Хотя смотря у кого. Моя мать не болела ни единого раза. Может, конечно, что-то она скрывала.
Потом Сева сказал, что поцеловался с девочкой по имени Вероника. Я знаю, что они давно уже дружат, она несколько раз была у нас дома. Сначала он не хотел говорить, потом сам признался, что она ему нравится. Про информацию о поцелуе я сказала: «Ого! И как тебе этот факт?» Сева засмущался, а потом сказал: «Нормально».
— Только не хвастайся мальчикам.
— Вероника так же сказала. Я не буду.
И он не врет.
Я сажусь в машину, и у меня начинает болеть живот. По телефону звонит моя подруга Саша, как всегда вовремя. Спрашивает, еду ли я. Я выезжаю. Пытаюсь вспомнить, что я ела, вроде бы всё, как обычно.
Я думаю о том, как пересаживаю цветок, и как мне нравится это делать. Мне нравилось в детстве трогать землю, сама не знаю почему.
У меня в голове все будто крутится и крутится этот дурацкий стеклянный шарик. Живот на секунду отпустило, я останавливаюсь на светофоре и вдруг думаю о том, что я проглотила его.
Моя машина стоит рядом с киоском, его стена полностью зеркальная, я смотрю на свое отражение в красивой сиреневой машине, которую купил Игорь. Я ее отсудила. Игорь ненавидит меня, но боится. Он мне однажды сказал, что я хуже, чем его мать. Это великий комплимент!
Игорь простой и глупый. Он не понимает, что вообще в корне своем есть женщина. Весь женский род хотят отупить, сделать мертвыми куклами — всех до одной. Потому что их боятся. Их хотят подчинять. Сломить. Убить с детства. Сколько я таких видела. Еще в школе. Я вижу по Севиной Веронике, что и ее пытаются сломить. У нее внутри есть шрам. Надеюсь, не получится. Но радостно, что я никак в этом не поучаствую – я воспитала Севу нормальным парнем.
Глупость убийства женских личностей состоит в том, что без женщин у мужчин невозможно знание и развитие души. Мужчины сами не могут этого. Такие, как Игорь — это уж совсем туши свет. Оболочка от человека. Я всю жизнь с такими встречалась. Потому что а чем еще заниматься. И, когда надоедят, их не жалко. Но и те, в которых есть задатки — не смогут. И так глупо, как мужской мир с остервенением превращает женщин в глупых злых потаскух или забитых мышей, или матрешек-мамашек, или инфантильных идиоток, вообще не понимая, что только с живыми женщинами можно наладить мир. Как же это глупо.
Ева укусила яблоко познания. И дала мужчине. Мужчина сам не может его кусать.
Я представляю как Ева держит в руке яблоко, как вдруг оно становится маленьким стеклянным шариком с тремя бирюзовыми линиями внутри. Она кладет его в рот, запрокидывает голову и глотает.
Я вдруг резко ощущаю это от первого лица. На меня накатывает паника и со лба бежит пот. Оказывается, я уже минут десять стою на парковке возле кафе, в которым мы с Сашей договорились встретиться.
Зачем я сделала это?
Я захожу в кафе, Саша уже ждет меня.
Все начинается в быстрой перемотке, я заказываю кофе, Саша произносит слова. Я ей отвечаю. Она слегка касается темы своего брака, они решили не расставаться. Мы обсуждаем это. Я не могу понять, как идет время, кажется, что только сели, а в следующую секунду как будто все время в мире уже прошло. Такое бывает.
— Решили, что останемся вместе, но я могу делать, что хочу.
— … А он?
— И он тоже. Но он не будет.
— Почему он не хочет пойти лечиться?
— Потому что ему так хорошо.
— Ну, естественно. Эгоист.
— Зато гений.
— Мне кажется, человек может быть гением вне зависимости от своего мудизма.
— Он говорит, что я нужна, чтобы писать. Так раздраженно это говорит. Но я в этом чувствую тепло. Знаю, что оно у него внутри. Я у него внутри.
— Но ты ведь, Саша, снаружи.
— Снаружи я могу получать остальное. Я так устала, что мне единственной во всем свете должно быть стыдно за то, как я живу. Хотя я в основном честная. И сильная. И я стараюсь. И я всю жизнь люблю одного Эда.
И Саша не врет.
— Главное, чтобы тебе было хорошо.
— Мне хорошо. Мы преодолели кризис. Меня немного беспокоит, что он не хочет от остальных ничего. Ну… Других женщин.
— Этих писателей хрен разберешь.
— Я решила, что я настрадалась. Я все ему отдала, что было. Если нас обоих устраивает так, как есть.
— Ты знаешь, что Сартр в конце жизни нашел какую-то тупую мелкую тупицу, удочерил ее и всю свою интеллектуальную собственность ей завещал? А эта дура Бовуар его с ложки кормила, когда он при смерти был.
Саша молчит. Я могу быть очень жестокой. На меня вдруг накатила злоба. Все, что было до этого, смыло. Вся моя жизнь до этого момента снова исчезла — так бывает всегда. Я вдруг рассыпалась и осталось то, из чего я изначально появилась — ярость.
— Саша.
Она смотрит мне в глаза.
— Мне кажется, я что-то проглотила.
— Что? Проглотила?
— Да.
— Волос?
— Нет. Стеклянный шарик.
Саша молчит, ее лицо вдруг перестало иметь смысл. Такое бывает.
— Да не может быть. Ты брешешь.
Это Эд говорит слово «брешешь». Из-за этого и Саша это слово использует. И второй этот друг Эда тоже говорит это слово. Он говорит еще другие слова. Главное не проваливаться. Но оно льется потоком, и я вот уже не знаю, что из этого говорил он, а что я.
Мой брат, твой брат, со всей душой, красивый цвет, помнишь ту строчку, а ты помнишь ту сточку, которая помнишь, когда в голове крутится, а ты как будто не хочешь, а ты как будто вообще другой человек, а ты как будто ты помнишь, а почему это важно, причинять боль, ты вся из боли, ты весь ненавижу, ты ненавижу тебя, твой брат, тебе больно, ты брешешь, почему ты все время врешь, почему ты все время на меня смотришь, куда ты смотришь, не надо смотреть, расскажи мне тогда, как правильно, и что, я свободная женщина, я свободный человек, ты меня душишь, ты считаешь что я какой-то монстр, ты считаешь что я как остальные, я никогда не говорил это ты разговариваешь с кем-то, кого нет в комнате Елена ты разговариваешь сама с собой, то есть ты оставишь меня уродам ты оставишь меня гнить это твое решение, это твое решение, Елена это твое решение почему ты все время так громко кричишь я говорю шепотом люблю как сестру близкий человек хватит меня от тебя тошнит меня от тебя натурально выворачивает за что я тебя знаю а я вот рад тошнит это какое-то наказание это какое-то
— Как там… Вова? Как у него дела?
— Нормально. Они переехали в новую квартиру.
— Они же уже переезжали.
— Да… Восемь лет назад.
— Ого. Я отойду.
Я стою в туалете и смотрю на себя, все сливается в одно, у меня ощущение, что я распадаюсь на три линии, на три бирюзовые линии, и они все никак не сойдутся, сколько этот шар ни крути. У меня пошли слезы, зачем я проглотила его, зачем.
В голове гудят голоса, но они плавно переходят в другое. Так же непонятно, кто где и когда это произносит, но теперь хотя бы звучит в унисон и плавно
видишь а с той стороны, а вот держи она очень интересная, который после, проводить, столько всего, отличный вкус, хорошо что нет, серебряного цвета, эта строчка повторяется три раза потому что, ты слышала это великая музыка, ты слышал это постепенно превращается в свет, а ты слышал про девочку, которая слепая выступала, не нравится выбрось я шучу это просто тупая шутка ты смеешься надо мной нет просто это весело это хорошее замечание а это хорошее расстояние это же хорошее имя Елена Троянская это же идем не стесняйся ничего не бойся идем конечно могу но не хочу просто вот не хочу а это мудро а так спокойно короткие волосы бабочки нет это вроде грач красивый вот поднимается и как будто над головой ты слышишь тоже ведь слышишь
Три линии соединяются и заспиртовываются в стеклянном шаре внутри моего живота, и я иду обратно. Саша говорит:
— Ну, ты как? Выглядишь получше. Хоть щеки розовые.
— Как ты думаешь, наверное, надо к доктору?
— Лена, успокойся, это просто как тогда было.
— Когда?
— С родинкой.
— Какой еще родинкой?
— Мне кажется, ты забываешь что-то очевидное, но помнишь все остальное.
Я сижу молча.
— Ну, вот, успокоилась. Ты можешь вспомнить, как ты взяла шарик и положила его в рот?
Я не могу этого вспомнить.
— Когда делаешь, то точно помнишь. А про родинку?
— Припоминаю…
— Ты сказала, что она новая и болит. А оказалось что?
— Что на старых снимках была.
— …Да. Саша. Ты не считаешь меня больной?
— Я уже вообще такими категориями не мыслю. Есть то, что можно выносить, и что нельзя. Пожалуй, так.
Я еду домой. В голове звучит тише.
Нельзя так нельзя так нельзя так нельзя что ты хочешь нельзя скажи нельзя просто нельзя невыносимо неадекватно своя жизнь непонятно что нельзя постоянно это постоянно это внутри непостоянно а снаружи одно и то же тупость скучно оставил тупо оставил тупо не хочу тупо не могу так нельзя ты говоришь нельзя нет того что ты хочешь ничего не хочу просто скажи что нужна так нельзя мне страшно что ты себе сделаешь что ты с собой делаешь хватит обманываешь говоришь что не хочешь но хочешь я вижу прекратить как ты смеешь лучше бы я не видела тебя не знала никогда за что
А потом я слегка наклоняю голову, шарик перекатывается в желудке, и я практически могу ощутить это движение внутри. Как холодный маленький стеклянный шар катится в моем пустом животе. И звучит другое.
Весело помнишь было весело ты знаешь как они делают весело на солнце весело это весело там внутри раскаленная магма там внутри вечность там внутри конструктор там внутри твое лицо мое лицо там искры конечно люблю сестра ты сестра ты брат мы с тобой конечно нет хочу тебя конечно нет я люблю тебя конечно я тоже я не знаю не я знаю ты красивый весело
Я ставлю музыку и все переходит в нее, и я могу дышать спокойно. Я возвращаюсь домой, хотя хотела заехать в магазин. Мне нужно приготовить ужин. Мне нужно чем-то заесть этот стеклянный шарик.
Я вхожу в дом, я раздеваюсь долго, хотя я спокойна. Я подхожу к полке и вижу маленький стеклянный шар с тремя бирюзовыми полосками. На том же самом месте, где он всегда и был. Я хочу взять его в руки. Но, отдергиваю руку. Я пробую дотронуться до него три раза.
Он растворился внутри. Я не глотала его. Я смотрю и смотрю на него, и если долго смотреть, кажется, что полосы внутри движутся, как эти потоки в моей голове.
Я вдруг ясно вспомнила момент из детства. Я стала собирать весь свой маленький конструктор Лего в огромную коробку после игры. И поняла, что не знаю, где маленькая зеленая кружечка, которую один из человечков должен держать в руке. Я искала везде. Нигде не было. Я маниакально смотрела и смотрела, пока в комнату не зашла мама. Она должна была проверить, как я прибралась и расправила кровать. Сначала она рассердилась, но потом я расплакалась и сказала, что я не знаю, где кружка. «Я ее проглотила», сказала я. И мы уже вдвоем пересматривали огромные горы Лего в поисках этой идиотской кружки. И спустя час мама нашла ее под диваном. Весь этот час я плакала и думала, что умру от того, что проглотила эту мелкую идиотскую фигню. Ну и бред. Я даже в рот никакие предметы никогда не засовывала.
Время снова схлопнулось, и вернулось только когда в дом зашел Сева. Я повернулась к нему. Он спросил: «Мама, все нормально»? Я как будто слушаю его из соседней комнаты.
— Да, вот решила полку протереть.
— … Понял. Я рюкзак занес, пойду еще с пацанами погуляю.
— Да, конечно солнышко.
Он выходит. Я сажусь на диван. И произношу: «Алиса».
Алиса говорит: «С возвращением!»
И говорю:
— Алиса. Мне раньше просто казалось, но теперь я уверена…
— Вы можете поделиться со мной своими мыслями! Не факт, что я смогу помочь вам, но зато Вы попытаетесь!
— Мне кажется, что со мной что-то произошло, очень-очень давно, мне кажется, со мной произошло что-то совершено ненормальное.
— Что же с вами случилось?
— Я не помню.
Вся квартира погрузилась в тишину, и даже в голове больше не скользят линии из слов. Только часы на стене тикают, и я представляю, что внутри стеклянного шарика нет совершенно никаких звуков.