рассказы
И красное солнышко на всех не угождает
Полина Денисовна сразу никому не понравилась. Кроме, пожалуй, Антона — вроде как исполнительного директора и сына владельца. Антону она приглянулась: любил он таких, городских, модных и строгих. Не то, что работницы вокруг, полноватые, скучные, обсуждающие сериалы о таких же «обычных девушках из села», да и через одну уже Антоном соблазнённые. А Полина Денисовна приехала в их захолустье вся в белом, аж светилась. Тонкая, звонкая. Волосы разве что пшеничные, но Антон был уверен — крашеные. Ходила, губы поджимала, в белом смартфоне что-то тыкала и в белую же папку постоянно что-то записывала.
Со злорадным предвкушением Антон ждал, когда же Полина Денисовна наступит своим белым ботиночком в компост или присядет на грязную лавку. И сразу развеются чары, превратится холодная принцесса в обычную крикливую девицу, будет пятнами краснеть от злости, кричать, ругаться, требовать компенсации или слёзы с макияжем по лицу размазывать. Тут уж от темперамента зависит. Антон любил темпераментных. Он бы её потом успокаивал, предложил бы выпить, слово за слово, она ведь так расстроилась, а он такой понимающий, и вот она уже в его объятиях и ей так нужно немного тепла. А если ничего не получится, то хоть посмотрит, как городская фифа будет бегать и психовать, пытаться свои шмотки спасти. Будто не знала, куда едет.
Но Полина Денисовна так никуда и не наступила. Уже несколько часов ходила по территории, кажется, уже каждый сарай и трактор ощупала, а на костюме ни пылинки. И ботинки чистенькие, словно по воздуху летала, а не по раскисшей грязи до дальних построек добиралась.
Отец Антона — Геннадий Павлович, владелец и гендир, — нервничал и злился. Кто же не будет злиться, когда приезжает внезапная проверка. Полина Денисовна ещё и оказалась с принципами. Геннадий Павлович и так намекал, и эдак, мол, деньги, денежки, деньгусики, сколько хотите, милая, только уезжайте уже в свой город и не мешайте людям работать. А она, знай, записывает, да ещё высказывает так строго, что Геннадий Павлович так и не смог определиться, как её у себя в голове называть: принципиальной стервой или оборзевшей пигалицей. Ещё и Антон вокруг этой девицы так и вьётся, нет бы хоть чем-то полезным занялся, правильно говорят, на детях природа отыгрывается.
— В летнее время проезды и проходы, примыкающие к производственным, административным и санитарно-бытовым помещениям, должны поливаться, — процитировала пигалица. Точно, процитировала, Геннадий Павлович готов был спорить, он даже читал что-то такое.
И всё ей было не так и не эдак, тут почини, там обработай, здесь проветри.
— На улице жарко. Лучше в обеденное время на улице не работать, — бросила стерва, и Геннадий Павлович вскинулся. Э, нет, девочка, нет такого в требованиях. Это не цитата, это вредительство и саботаж. Днём жарко, утром холодно, ночью темно, — послабленье дай, так вообще никто работать не будет.
— А это уже лишнее, Полиночка, — Геннадий Павлович чуть улыбнулся, чужая ошибка моментально вернула ему уверенность. — Вы давно проверками занимаетесь?
— Дольше, чем вы думаете, — как отбрила.
Геннадий Павлович ещё хотел что-то сказать, но получил в ответ требование починить освещение на стоянке. Конечно, требование Геннадий Павлович так и так получил бы, но почувствовал, что это так его осадили. Неприятно. Ещё неприятнее было то, что Геннадий Павлович никак не мог вспомнить фамилию чёртовой проверяющей. Вроде бы и представилась, и документами перед носом помахала, — а ничего не отложилось. Наверняка, возраст. Эта мысль Геннадию Павловичу тоже не понравилась. Если он и дальше будет всё забывать, надо будет бизнес сыну передавать. А тот… Что учился, что не учился, диплом вроде есть, а толку никакого, ни в сырье не разбирается, ни в сбыте. А главное, и не хочет разбираться, хочет в город, но и там работать не хочет, хочет, чтоб как раньше Геннадий Павлович ему квартиру оплачивал, а он искать себя будет. Сопьётся, был уверен Геннадий Павлович, а потому лавочку свернул.
У работников фермы Полина Денисовна тоже особой радости не вызвала. Вообще, это была не совсем ферма — юридически, вовсе не фермерское хозяйство, а какое-то сельскохозяйственное что-то, но как оно точно оформлено знал только владелец, а работники не особо-то и интересовались, какие там теперь правила. Деньги им платили, пенсию какую-никакую начисляли, так и чего лишним голову засорять. Старик Василич и вовсе по старинке называл их работу колхозом, и совершенно от этого не страдал. Но как ты ферму не называй, а важное было то, что работники жили в реальном мире, а не в мире бумажек и циферок, откуда эта беленькая и чистенькая приехала.
Ей-то хорошо, она напишет себе что-то вроде: «Трактор починить и всем рабочие перчатки выдать», — и уедет к себе в город. Ещё и довольная будет, мол, условия труда улучшила, работникам помогла. А на деле-то что? А на деле получится: «Дорогие сотрудники, проверка обязала всех быть в перчатках, так что до завтра всем обзавестись перчатками, за выход на смену не по форме — штраф». Трактор, конечно, сами починят, но водителя и премии могут лишить. А потом шеф скажет что-то вроде: «Это если по всем правилам работать, то легче и не работать вовсе, тяжёлые времена, сами понимаете». И все всё понимают, конечно, тяжело, шефу же машину новую надо, да и сыночка-лоботряса содержать. Это ещё хорошо, что шеф с женой развёлся и та уехала, а то ещё бы и на её долю «тяжёлые времена» бы удерживал.
Полина Денисовна спросила про профсоюз, есть ли, занимается ли защитой прав рабочих. Профсоюз был, но занимался раздачей детских новогодних подарков и ежемесячным сбором взносов. Василич от вопроса скривился. А может, у него нервный тик опять обострился. Полина Денисовна только головой покачала и снова записала что-то в белую папку.
Ближе к полудню Полину Денисовну позвали обедать в столовую. Не столовской едой, конечно же. Геннадий Павлович расстарался, и в магазин послал, и бухгалтершу с агрономшей с перерыва выдернул, чтоб разложили красиво. А Полина Денисовна возьми да откажись.
— Пусть люди отдыхают, а я прогуляюсь пока, — и ушла в поля. Туда, куда сама и запрещала ходить из-за жары. Геннадий Павлович только хмыкнул. А Антон, не будь дурак, помялся-помялся и следом увязался. Мол, романтика, совместная прогулка, городская девочка посмотрит на местные просторы и растает.
Вот только, вроде быстро дошёл, нагнать должен был, а никого не увидел. А если она лечь решила, то и не найдёшь, пока сама не покажется. Сплошное расстройство с этой горожанкой. Постоял, подождал, возвращаться не хотелось, там отец бегает, придумывает, как проверяющую то ли задобрить, то ли отвадить, работники хмурые и интернет не ловит. Зашёл в колоски шагов на десять и тоже улёгся. Облачка бегут, всё вокруг шуршит. Красота. Будто бы и не директор, а простой деревенский парнишка, коров, например, пасёт. И никто не требует разбираться в документации, в логистике, в нормах производства и недовольствах рабочих. Он бы так, может, даже и стихи бы писать продолжил. Может, классиком бы стал.
Лязг.
Антон распахнул глаза. Солнце тут же ослепило. Оно было так близко. Оно было таким ярким. Тихий шелест перебивал металлический скрежет.
Антон сел и потряс головой. Уснул, что ли? Попытался подняться и не смог. Голова закружилась. Жарко, действительно жарко.
Рядом послышались шаги. Антон поднял голову, глаза заслезились. Увидел только белое пятно, проморгался. Рядом стояла Полина Денисовна. В белом. Антон сощурился. Всё расплывалось, но он был уверен, что вместо брючного костюма на ней была длинная рубаха. И когда только успела переодеться? Да и зачем вообще рубаху привезла? Может, сектантка? А может, Антон просто уснул? Почему же так душно?
Полина Денисовна наклонилась. Лицом к лицу практически. Её распущенные волосы щекотно мазнули по лицу Антона. И он увидел, что глаза у неё белые. Не как бельма белые, а будто свет сквозь них пробивается. Жаркий-жаркий свет.
— Я же говорила: не выходить в полдень, — тихо и грустно сказала Полина Денисовна. И голос её был ветер, и поле, и солнце. И Антон не понимал, как такое возможно. Но знал. — Не люблю я тех, кто в день простой на износ работает, не щадя себя да жизни не жалея. Но ещё больше не люблю тех, кто на работы такие понуждает, а сам в прохладе да неге прячется, кто чтоб копейку сберечь, от людей отворачивается.
Антон сглотнул. Пересохшее горло стрельнуло болью.
— А теперь ты мой, — продолжила Полина Денисовна, и это не звучало сколько-нибудь сексуально. Антон заметил, что в руках она держала серп. В красных пятнах. Антон не хотел думать, что это. Ржавчина, пусть это будет ржавчина. Просто ржавчина. Но голова кружилась. Он не мог встать. Ноги словно ватные. И душно. Стало так страшно, что сложно дышать. Антон задыхался и смотрел в эти белые глаза.
— Я ведь тебя убью, знаешь? — она ломано склонила голову к плечу, совсем не мило. Мёртво. — Али выкуп предложишь?
Антон закивал. Быстро. Так, что замутило.
— Полина Де… — запнулся, Полина ли? — Всё, что угодно!
Она рассмеялась шумом колосьев. «Полудница», — вспыхнуло в голове слово из деревенских страшилок.
Антону на колени что-то упало. Он мучительно опустил взгляд. Мир покачнулся. На коленях лежала белая папка.
После обеда Полина Денисовна уехала. Наскоро попрощалась с Геннадием Павловичем, сказала, что оставила подробные рекомендации исполнительному директору, и умчалась в город на белой машинке. Геннадий Павлович успел только глаза выпучить.
Антона словно подменили. Сначала Геннадий Павлович радовался: тем же вечером сын прочитал все требования и рекомендации прошедшей проверки, написал план закупок и обновлений, потом с утра сам пробежался по объектам. Ни разу не пожаловался, что интернет на ферме плохо работает. Но про интернет не забыл, оставил какую-то заявку, сказал, что на неделе мастера ждёт. За документацию взялся, даже вопросы задавать начал.
Но когда к следующему вечеру Антон объявил, что сам оплатит обновления и расходники, всё, о чём там городская проверяющая понаписала, у него-де есть деньги, откладывал, хотел на юга на пару месяцев слетать, — Геннадий Павлович начал подозревать, что Антон на наркотиках. Трактор ещё сам починил, ну как сам, с двумя водителями за компанию, но вернулся весь в масле и пластырях. Геннадий Павлович до этого думал, что Антон и лампочку сам вкрутить не сможет, а тут вон оно что.
Потом Антон ещё и профсоюзом заинтересовался, прицепился к председателю, спрашивал, чего это он жалобы рабочих не передаёт руководству, чего это слухи ходят, что, наоборот, жалобщикам угрожает, за собственную премию трясётся. Геннадий Павлович точно уверился, что либо наркотики, либо секта. И когда успел, всё время же рядом был. Ещё и застывает, в поля смотрит, улыбается странно. Неделю улыбается, две, месяц.
Одним солнечным утром Геннадий Павлович не выдержал, наплевал на график работ, затолкал сына в машину, повёз анализы сдавать. Так ведь чистым оказался. А производство в гору пошло, рабочие довольными стали, аж подозрительно, выбраковки меньше, логистика как по нотам, даже в выходные стали выходить, стоит просто попросить.
А Антон иногда думал всё бросить, хорошим начальником оказалось быть сложно, вот только каждый полдень смотрели на него белые нечеловеческие глаза.
Кабинетная мифология
— Я не могу вспомнить своё имя! Я не помню, кто я! — от крика прямо в ухо Олеся вздрогнула. Не соображая, что происходит, тут же отодвинулась как можно дальше, почти выезжая со стулом в проход. А сообразив, совсем не пожалела. Может быть, это и малодушно, но кто бы не отшатнулся, если соседка по парте внезапно начала истошно кричать? Соседку по парте звали Настя, она орала так жутко, что Олеся на секунду засомневалась уже в себе, мельком бросила взгляд на закрытую тетрадь. Нет, всё верно — Анастасия. И она точно не страдала раньше провалами в памяти. У доски Светлана Семёновна на секунду замерла, будто оглушённая криком, но тут же бросилась к их среднему ряду, на ходу отправляя за медсестрой Стаса с первой парты.
― Я не помню, кто я! — продолжала выть Настя.
Она подняла руки, растопырила пальцы с длинными аккуратными ногтями. И Олеся обнаружила, что вцепилась в Настину руку, не давая этой блаженной расцарапать своё же лицо. Вторую так же цепко схватила учительница. Стул валялся в проходе. Олеся со Светланой Семёновной возвышались с двух сторон парты. Олеся заглянула учительнице в глаза, безмолвно спрашивая, что делать дальше. Но наткнулась на такой же испуганный взгляд в ответ.
Настя перестала кричать и заплакала.
Громко, с подвываниями и причитаниями, что она ничего не помнит. Олеся поморщилась.
― Настя, Настя, посмотри на меня! Ты понимаешь, где ты? — Светлана Семёновна пыталась то ли успокоить, то ли привлечь внимание, то ли понять, насколько всё плохо.
Олеся слабо понимала, что происходит и что нужно делать в такой ситуации. Наверняка именно чему-то такому должны бы учить на ОБЖ, а не только правильному заполнению тестов. Может, вообще нельзя вот так держать больную? Может, у неё судороги начнутся?
Олеся недолюбливала Настю. Красивая, высокая и умная, да ещё и спортсменка. Дома Олеся только и выслушивала: Настенька то, Настенька сё, а вот Настенька за эту контрольную получила пять, а вот Настенька в выходные поехала на городские соревнования, а вот Настенька готовится поступать в столицу в престижный вуз, а вот у Настеньки хорошая фигура, а вот Настенька точно бы помыла посуду после ужина. Олеся была уверена, что с таким графиком, набитым репетиторами, онлайн-школой при престижном вузе и тренировками, никакую посуду Настенька не мыла примерно никогда. Но дома это объяснить было невозможно.
А теперь Настя рыдала на весь класс, а Олеся прижимала её руку к парте, не давая расцарапать это ненавистное красивое личико. Соблазн будто бы случайно отпустить дёргающуюся руку был почти непреодолимым. Ну а что? Не совладала, не справилась, у волейболисток вон какие сильные руки. Олеся вцепилась в руку ещё крепче. На самом деле ведь Настя не виновата, что Олесю на каждом шагу постоянно сравнивали именно с ней. Настя, скорее всего, даже и не подозревала об этом. А теперь Настя сошла с ума от этих нагрузок и собственной идеальности. И Олеся не готова была взять на себя вину за то, что соседка выцарапает себе глаза. Олеся будто видела себя со стороны. Застывшая, медлительная. Всё будто замерло, только мысли так и скачут.
Разве она когда-нибудь думала настолько лихорадочно? Это реакция на стресс, это точно реакция на стресс.
— Настя, Настя, всё хорошо, сейчас придёт медсестра, на тебя никто не злится, всё будет хорошо, — продолжала частить Светлана Семёновна. И Олеся вдруг отчётливо поняла, что успокаивает та не Настю, и даже не Олесю, а саму себя.
Настя снова завыла. И это было даже страшнее, чем её крик.
Возможно, с точки зрения Насти, именно Олеся была одноклассницей-стервой, которая огрызалась ни с того ни с сего. Возможно, это Олеся была виновата в Настином помешательстве. Нервном срыве. Хоть бы просто нервном срыве.
Послышался щелчок. Кто-то решил сделать фото и забыл отключить звук.
Время тянулось бесконечно. Вокруг сгрудился весь класс, в смешанном гуле слышалось что-то осторожно-ободряющее, но никто больше не рисковал притронуться к Насте. Стас с медсестрой всё никак не возвращался. У Олеси начали болеть руки. Разве прошло не каких-то пять минут? Иначе бы медсестра уже была тут. И, возможно, тоже смотрела бы на Настю с испугом и не знала, что делать. Учат ли школьных медсестёр, что делать, если кто-то внезапно начинает выть?
Настя замолчала. Обмякла. И тут же выгнулась в дугу, закидывая голову и упираясь пустым взглядом в потолок. В классе поднялся ветер и запахло свежескошенной зеленью. Олеся замерла, мгновенно осознав, что происходит. Да как же так?! А ведь Олеся уже почти простила Настю за неосознанно испорченную жизнь. Почти. Мысль о том, что Олеся придёт домой и расскажет родителям, что от излишней нагрузки и зашкаливающей идеальности иногда сходят с ума, поспособствовала прощению сильнее всего. Конечно, пользоваться чужой бедой — это плохо, но тут ведь речь шла о родительской любви. Так нет же! Настеньке было мало хорошо учиться, быть амбициозной, спортивной и отлично выглядеть на каблуках, и это с таким-то ростом, нет, ей нужно было оказаться пробудившейся богиней. Круто. Отлично.
— Я не помню, не помню, не помню, не помню, — монотонно шептала Настя, чуть раскачиваясь. Она опустила голову, с потолка полился дождь. Словно водопад в торговом центре, стена воды из ниоткуда и никуда. Прямо над Олесей и её несчастной партой. Гомонящая группа поддержки резво расступилась, выходя из зоны поражения. Олеся всё так же держала руку, а мокрая рубашка липла к телу. Скрипнула дверь, на пороге замаячила медсестра, из-за её плеча выглядывал Стас. Но медицинская помощь здесь уже явно была не нужна. Медсестра осталась на пороге, наблюдала.
― Приведите директора! — крикнула Светлана Семёновна, и медсестра убежала. А Стас остался. На его месте Олеся бы тоже не стала пропускать всё самое интересное.
Я не помню, не помню, не помню, не помню, — продолжала Настя так тихо, что дождь почти заглушал её.
― Лада, — перебила речитатив соседки Олеся.
Такая богиня ведь точно была, Олеся точно слышала о такой. Если пробуждённая не помнит, значит, надо ей напомнить.
― Нет, — прошелестела в ответ Настя.
Светлана Семёновна сдавленно вскрикнула: Настя реагировала, отвечала. Олеся посмотрела на учительницу, и та судорожно закивала, так же судорожно, как до этого пыталась достучаться до Насти. Та выглядела спокойной и вроде бы не пыталась себе навредить. Олеся попыталась убрать руку, но ладонь обожгло жаром, будто приплавило к чужой коже.
— Ладо?
— Нет.
— Леля.
— Нет.
— Масленица!
— Нет.
— Коляда.
— Нет.
— Весна, — из-за спины добавила Ирина, когда Олеся выдохлась.
Довольно быстро выдохлась, если быть честной. У Олеси возникло стойкое чувство, что всего этого точно не было в школьной программе. Она помнила, как они изучали античную мифологию и ещё немного скандинавскую. Но почему они не изучали свою собственную? Были летописи и несколько былин. И на этом всё. Это ощущалось неправильно. Олеся вдруг почувствовала пустоту. Захотелось завыть вместе с Настей.
— А разве такое имя есть? Весна — это же просто весна, — тут же усомнилась из-за плеча Катя. А может, и Лиза. Олеся никогда не могла различить их высокие певучие голоса. Олеся была уверена, что там, за пределами стены дождя, её одноклассники уже нашли в своих смартфонах онлайн энциклопедии славянской мифологии. Она видела, как многие склонились над экранами. Это было правильно и логично. Она не могла их осуждать.
Олеся закрыла глаза. Ей точно нужен перерыв. Разве не должен уже прозвенеть звонок, и кто-то не должен уже прийти и спасти их всех? Олеся просто хотела успокоиться, но теперь она невольно концентрировалась на голосах. Далеко не весь класс включился в «викторину», внешнее кольцо шёпотом обсуждало свои проблемы и хихикало над соцсетями. Некоторые продолжали вести трансляции и тихо комментировать происходящее, но большинство уже записало пару видео, которые, Олеся была уверена, тут же залили в свои каналы и чаты. Но третий-пятый видеоролик с льющейся с потолка водой уже вряд ли вызвал ажиотаж среди друзей и подписчиков.
В классе царила буря, и должно было бы быть интересно, но было слишком невнятно и долго. Довольно сложно уделять внимание тому, что не особо меняется и на что ты всё равно особо не можешь повлиять.
— Есть-есть, — подтвердила Ира.
— Нет, — снова прошелестела Настя.
Заскрипели стулья, кто-то устал стоять. Снова захихикали. Олеся не знала, что её бесило больше: то, что они там явно не воспринимали происходящее всерьёз, или то, что она не могла тоже полистать ленту и провести время с удовольствием, раз уж так повезло, что урок сорван. Мир сошёл с ума, но это вовсе не значит, что Олеся теперь обязана вести об этом блог.
— Кострома, — в свою очередь предложила Катя или Лиза. В голосе звучало сомнение.
Несколько человек тут же разом вскинулись с ожидаемым:
— Это же город.
Нет.
Раздался звонок, но никто не обратил на него внимания.
Морена, Морана, Марена, Мара, Мора, — старательно зачитал Андрей, и Олеся уверилась в своих познаниях. Андрей не переваривал литературу и прочие гуманитарные предметы, и вряд ли среди его тайных хобби было именно изучение персонажей мифов и легенд.
— Нет, — ответила Настя на всё.
— Услада, — после небольшой паузы выдала Ира. Наверное, пришлось поискать.
— Лель! — выкрикнула Соня.
— Эй, это мужское, — тут же поправил Андрей. Пусть он и не любил гуманитарные предметы, но был занудой, а от этого никуда не деться.
— Неважно, — монотонно припечатала Настя. — Таких богов нет.
— Как же нет? — судя по голосу, смутился Андрей. — Вот, мы же нашли.
— Это всё ложь. В этих именах нет силы, — с каждым словом голос Насти становился всё громче, а потолок над ней начинал угрожающе громыхать. — Я не чувствую в них силы!
Под конец фразы Настя снова закричала, и Олеся испугалась, что в них сейчас ударит молния.
— Кто я? — Настя вскинула голову, посмотрела Олесе прямо в глаза, а потом потеряла сознание. Завалилась прямо на Олесю.
Дождь прекратился. Стало тихо.
— Почему таких имён нет? — внезапно спросил Андрей.
— Что мы сделали не так? — одновременно с ним спросила Ира.
Они наверняка все точно что-то сделали не так. Они все или кто-то из них. Боги пробуждались по всему миру уже третью неделю, но нигде это не грозило обернуться катастрофой. Аполлон и вовсе оказался популярным книжным блогером греческого происхождения и проснулся прямо посреди стрима, очаровательно улыбнулся, заново представился и предложил задавать вопросы. Никаких ливней и завываний. Тор пробудился на тренировке — и тоже без драмы. В интернет слили запись с камер наблюдения спортивного клуба в Рейкьявике: огромный скандинав звал всех после тренировки выпить пива и отпраздновать своё пробуждение.
На самом деле видео было много, настолько много, что к середине второй недели Олеся даже начала их проматывать или смотреть с ускорением. Многие видео были милыми или смешными, но этот тренд очень быстро себя исчерпал. Главное, что ни разу не было ничего страшного. Сама концепция могла пугать: внутри тебя просыпается другая личность. Но Вакх дал развёрнутое интервью, рассказывал, что это похоже на обычное воспоминание. Как будто ты не помнил лето перед школой, и тебя это не особо заботило, а потом взял и вспомнил, и, оказывается, ты в то лето научился кататься на велосипеде, и теперь ты катаешься на велосипеде. Или стреляешь молниями. Это было последнее видео на тему пробуждения, что Олеся посмотрела целиком.
Славянские божества пока ни разу не пробуждались.
Но могло ли дело быть в этом?
Олеся подтолкнула Настю, надёжнее усаживая её на стул. Светлана Семёновна помогла уложить голову Насти на парту. Со стороны могло показаться, будто школьница просто уснула на уроке.
— Я позвоню родителям, — сдавленно сообщила Светлана Семёновна.
Олеся зачем-то кивнула. Очевидно было, что учительнице не нужно одобрение. Всё теперь казалось странным.
— Надо её в медкабинет отнести, — от двери сказала медсестра.
За ней на этот раз маячили директриса и физрук. Светлана Семёновна только кивнула и осела на стул около учительского стола. Директриса протиснулась в кабинет. Медсестра с физруком помялись в дверях, но тоже зашли. Директриса оглядела потоки воды и вздохнула.
Физрук взял Настю на руки и понёс. Его имени Олеся не знала, он не вёл у их класса.
— Кто снимал видео, удаляйте, — строго сказала директриса.
Пять человек послушно достали телефоны. Но было очевидно, что видео уже есть и в чате класса, и в переписках с другими классами.
— Вот поэтому я и говорила родительскому комитету, что нужно телефоны на входе отбирать, — проворчала директриса так, чтобы её точно услышали.
Одноклассники неодобрительно загудели, и Олеся присоединилась, рассказывая, как удобно записывать в смартфон задания и как важно иметь энциклопедию под рукой. Олеся прислушалась к себе, она, конечно, немного завидовала пробудившимся, но теоретический запрет смартфонов волновал её куда больше, чем всякие боги. Директриса даже не стала вслушиваться. Вероятно, потому что слышала все эти аргументы не раз. А ещё, скорее всего, потому что вот её-то богиня-подросток в обмороке на территории школы волновала куда сильнее, чем все смартфоны, вместе взятые. Директриса устало махнула рукой.
— Кабинет пока закрываем, пусть просохнет. А вы не толпитесь, перемена скоро закончится, идите на следующий урок, — под общий разочарованный вздох директриса вышла. Никто не сдвинулся с места. Разве их не должны были отправить домой? У них была экстренная ситуация, у них стресс! И Олеся вся вымокла! Она задумалась: может, стоит отпроситься? У неё явно есть уважительная причина. А ещё её точно уже несколько раз сфотографировали, и это смущало.
— Я понял, — внезапно сказал Андрей, поднимая голову от экрана смартфона, и Олеся была вовсе не уверена, что он вообще слушал директрису. — Я понял, почему имена не помогли. Они и правда ненастоящие. Андрей замолчал, выдерживая драматическую паузу, и тут же получил тычок в бок от Стаса. — Это кабинетная мифология. Вот, из «Википедии»: «Научная фикция, научные мифы, не соответствующие реальной традиции представления о мифологии, сформировавшиеся в результате неверной интерпретации источников или самостоятельного творчества исследователей, включая искажённые или искусственно созданные образы мифологических персонажей, божеств», — прозвенел звонок, но на него снова никто не обратил внимания. — Из-за того, что сначала языческие памятники и записи уничтожали по религиозным причинам, а потом долгое время грамотными были в основном либо монахи, либо знать, и им не особо интересны были всякие деревенские суеверия, у нас осталось очень мало записей о древней мифологии. В итоге достоверных сведений о славянской высшей мифологии просто не сохранилось. Но двести лет назад пошла мода на славную историю и давнее прошлое, учёные собрались и попросту придумали пантеон богов по аналогии с античным: с богом-громовержцем, богиней любви и богом веселья. Иногда с нуля, а иногда брали что-то вроде Масленицы или леших и объявляли их полубогами. Как там, только наши. А настоящих наших мы просто не помним, — Андрей остановился и перевёл дыхание.
— Тебе кто-нибудь говорил, что ты зануда? — тут же спросила Ира. И все заговорили одновременно:
— Теперь понятно, почему нам это толком не преподавали.
— Ну да, не скажешь же: мы всё потеряли, учить нечего.
— Вообще, можно было бы и сказать: мол, вот раньше не интересовались литературой и всё забыли и потеряли, не будете учиться, и то, что есть, тоже потеряем.
— Меня пробрало.
— А меня нет.
— Не, сейчас всё записано же.
— Но при чём тут Настя? Она-то, получается, тогда жила и должна всё вспомнить. Как все остальные.
Олеся тоже об этом думала, и ей показалось, что она что-то нащупала:
— Богам же нужно, чтобы их если не почитали, то хотя бы помнили. Это же не просто люди, которые научились дождь вызывать. Это, скорее, идеи. Что-то другое. Древнее. Не такое. Вот Зевса и Тора знают, пусть больше по мультфильмам и комиксам, греческую мифологию вообще везде преподают, и в Азии тоже свои легенды любят и сериалы по ним снимают…
— Ага, там много всего, — тут же вклинилась Лиза, фанатевшая по Китаю.
— А мы не сохранили. И потому она и не помнит, — продолжила Олеся. — Чувствует, что в её голове должны быть сотни лет, но не помнит их. Даже звучит так себе.
— Ребята, идите на урок, — тихо и устало попросила Светлана Семёновна. — Мне же потом выскажут.
Все сразу же стихли, быстро и не особо аккуратно покидали вещи в рюкзаки и потянулись к выходу.
От заката до конца слота
После того, как человечество проиграло, всё изменилось. Теперь город затихал с первыми лучами солнца. Тишина густела с каждым часом, и к полудню город казался мёртвым. Алина предпочитала думать о произошедшем не столько, как о проигрыше, сколько о перерождении. В конце-то концов в её жизни изменилось мало что, она как работала курьером, так и продолжила крутить педали фирменного велосипеда. Просто теперь люди стали созданиями ночи.
Сначала, конечно, был карантин, пострадавших просили не выходить на свет ради собственного же блага. Но когда половина города не может выйти днём на улицу, это полностью парализует и производство, и сферу услуг, и медицину, и образование. Бороться стали пытаться гораздо позже, когда стало очевидно, что переждать не получится. Проблема, которую власти игнорировали годами разрослась до катастрофических масштабов. Учёные рассказывали о мутации, загрязнении и смене ареалов обитания. Активисты предлагали применять огнемёты. Ходили слухи о биологическом оружии.
Кто-то боролся, кто-то продолжал бороться прямо сейчас. Алина регулярно видела на улицах людей с мачете, хотя ношение холодного оружия всё так же было запрещено. Но постепенно одна компания за другой объявляли о переходе на круглосуточный режим, а потом и на полностью ночной. Круглосуточными остались некоторые заводы и почти все больницы, теперь они были похожи на бункеры, с наскоро заваренными металлом окнами. В этом был свой шарм, но ходили слухи, что скоро пройдёт реконструкция, и хотя бы центральным клиникам придадут более эстетичный вид.
Алина тоже выходила на работу с закатом. Летом было тяжелее всего, слишком короткая ночь, слишком большая конкуренция. Но за несколько лет Алина почти привыкла. Примерно как и к тому, чтобы перед каждой сменой проверять, во сколько сегодня рассвет и ставить будильник за полчаса до.
К чему привыкнуть было сложнее всего, так это к темноте. Ночные улицы таили в себе что-то зловещее, и Алина старалась быстрее миновать плохо освещённые переулки. Самым сложным было сохранять бдительность. Зрение притуплялось в полумраке, а слух улавливал каждый шорох, заставляя сердце бешено колотиться. Это было так глупо, и так по-человечески: одновременно бояться и рассвета, и темноты.
Алина вывернула на крупную улицу, над головой замерцали разноцветные гирлянды. Не просто ленты с огоньками, огромные анимированные композиции, выпрыгивающие из воды рыбы и распускающиеся цветы. Если Алина не спешила, она всегда останавливалась, чтобы понаблюдать. Вот вроде бы уже наизусть выучила эти зацикленные сюжеты, а всё равно красиво. В этом было что-то обнадёживающее, жизнь изменилась, но что-то хорошее в ней осталось. Городской бюджет наконец-то начал выделять средства на уличное освещение и обновление фасадов. Почти каждую неделю Алина замечала, что в очередном жутком дворике зажгли хотя бы два-три фонаря, а депрессивные дома-коробки разукрасили в весёленький оранжевый цвет. Или розовый. Или салатовый. По новостям передавали, что администрация активно перенимает опыт городов за полярным кругом. Светящихся рыбок, вот, подсмотрели в Мурманске.
С гирляндами ехать было веселее, чем без. Гирлянды скрасили бы жизнь и до того, как город стал ночным. Особенно зимой. Алина была уверена, что многим стало бы проще переносить тёмное время года. Но тогда никто и не подумал бы заниматься чем-то подобным. Это было очень по-человечески: не обращать внимания на проблему, пока она не станет катастрофой.
Алина свернула в проулок. Сюда проекты по улучшению и налаживанию ночной жизни пока не добрались, и фонари горели пугающе тускло. Ну, не всё сразу. Алина поёжилась, она прекрасно понимала, что самое опасное, на что она может наткнуться в разгар рабочей ночи — это группка уставших менеджеров, спешащих на обед, но ничего не могла поделать с древним, почти мистическим страхом перед темнотой и неизвестностью. Алина крутила педали и мастерски игнорировала лёгкую панику. Она так и не научилась не бояться, но привычно научилась игнорировать страх. Так же она поступила и со страхом перед незнакомцами. Она всё так же боялась каждый раз, когда клиент открывал дверь, ведь за дверью мог оказаться кто угодно, вплоть до серийного маньяка, — и так же мастерски игнорировала этот страх. При переходе на ночной образ жизни это умение ей сильно помогло.
Многие теряли работу только из-за того, что не смогли переключиться. Большинство клиентов стали более скрытными, открывали двери лишь на мгновение, впуская в дом сумрак вместе с курьером. Ночь повышала тревожность. Теперь не только Алина боялась того, что кроется по другую сторону двери.
Некоторые и вовсе не выдерживали, выбегали на улицу днём и, в лучшем случае получали серьёзные ожоги и на несколько месяцев попадали в больницу. Не всегда дело было в страхе, иногда ключевую роль играло отчаяние или упрямство.
Алина предпочитала об этом не думать. Она слушала аудиокниги, иногда музыку. Иногда размышляла о чём-нибудь приятном, например, придумывала, куда можно съездить в отпуск. Денег на полноценный отпуск у Алины не было, но об этом она тоже предпочитала не думать. В последнее время Алина увлеклась размышлениями о том, какие профессии перестали существовать из-за нового распорядка. В этом была нотка отчаяния, но вместе с тем было нечто ободряющее: вот она работает курьером, у неё нет особых перспектив и сбережений, зато она не занималась разработкой средств от загара и не работала в круглосуточном магазине.
До конца слота оставалось чуть больше часа, а Алина уже подъехала к нужному дому. Небесно-голубому, с хаотичными зелёными квадратами. Она решила, что постарается успеть вернуться в даркстор, взять ещё хотя бы один заказ и получить бонус к выплатам за количество заказов. Она понимала, что если не успеет вернуться, то ночевать придётся в чужом подъезде. Но деньги были нужны. Она не хотела, как в позапрошлом месяце, за два дня до зарплаты просить в долг у соседки по квартире.
Домофон открыли без вопросов. Это было с одной стороны приятно, отвечать одну и ту же фразу десяток раз за смену утомляло. С другой стороны, чужая безмолвность тревожила.
Алина поднялась на седьмой этаж. Дверь квартиры уже была открыта, в проёме маячил бледный, осунувшийся юноша. Явно из тех, кого переход на ночную смену подкосил больше всего. Такие в прошлой жизни были восторженными жаворонками, выходили на утренние пробежки и выкладывали фотографии с рассветами. Алина расстегнула сумку и достала упаковку питательных напитков. Эти мелкие бутылочки теперь составляли добрую треть заказов.
– А это точно сработает? — юноша забрал упаковку, но не спешил закрывать дверь.
— Врачи говорят, это отличная замена, — Алина переступила с ноги на ногу. Юноша кивнул, скомкано поблагодарил и захлопнул дверь под Алинино: «Хорошей ночи».
Почти все питательные напитки на вкус были просто отвратительными. Алина была уверена, что не должна говорить что-то подобное клиентам. Алина и сама пила эту бурую жижу, это было дёшево и эффективно. Она надеялась, что подобные напитки стоят так дёшево потому что кто-нибудь где-то наверху осознал, как это важно, а не потому, что никаких обозначенных на упаковке витаминов там попросту не было. Но от жижи и правда становилось лучше, раньше Алина каждую зиму чувствовала себя уставшей и вялой от недостатка солнечного света, а теперь не видела Солнца уже столько времени и ничего, никакого дискомфорта.
Алина задумалась, возможно ли, что её организм попросту смирился и начал трансформироваться, переходить на ночной режим, и чуть не врезалась в мощный ствол. Зеленым столбом он торчал прямо посреди дороги. Алина успела среагировать, вывернула руль — и тут же наехала на крупный кусок асфальта. Чуть не упала и спешилась.
Алина слышала, что теперь они теперь могут проламывать асфальт, но сама раньше не видела подобного. Она отметила себе, что нужно будет кинуть заявку на городском портале. Взглядом нашла номер ближайшего дома. Скорее всего, такой большой уже много кто заметил, но лишним не будет. Многие до сих пор не особо верят в заявки и в собственные шансы всё изменить. Алина тоже не то, чтобы верила, но каждый раз вспоминала про светящихся рыбок. Их кто-то пусть и не придумал, а скопировал, но всё же сделал, а значит, кому-то не всё равно. И Алина проходила опросы и заполняла заявки на очищение.
Она глянула вверх. Тонкие веточки расчертили небо. Они казались чёрными на фоне половинки луны. Словно японская гравюра. Красиво, если не думать, что всё вокруг из-за них.
Алина помотала головой. У неё совсем не было времени любоваться. Она провела велосипед мимо ствола и вскочила в седло. Час до рассвета стремительно утекал. Алина мчалась за новым заказом, а за спиной пронзал небо гигантский борщевик. Когда-то просто упрямый сорняк, чей сок вызывал ожоги на солнце, он вырос и изменился. Стал полноправным хозяином городов. Заполонил парки и аллеи, вырос в каждом дворе и сквере. Он больше не защищался своим ядом, он атаковал. Капли убийственного сока висели в воздухе, просачивались в воду. Человечество проиграло и ушло во тьму. К анимированным гирляндам и энергетикам с витамином D.
Нож
– Оленька, где твой Зайка? Быстрее найди его, мы уходим, — прошелестел над ухом голос матери. Девочка тут же бросилась на кухню, тихо-тихо, как всегда учила мама. Потрепанный плюшевый заяц сидел на подоконнике, Оля сама его туда посадила. Под окном распустилась яблоня — красиво, Зайка любил всё красивое.
Раздался тихий скрип, в комнате мама выдвинула верхний ящик комода. Оля хорошо знала этот звук, старый, тягучий, неприятный. А еще Оля хорошо знала, что в верхнем ящике хранятся важные взрослые вещи. «Документы», как сказала ей мама. Зачем они нужны, Оля не очень хорошо понимала, но знала, что их нельзя трогать и тем более на них нельзя рисовать, а еще, что их доставали, когда приходили доктора и еще один человек, в серо-зеленой одежде.
На этот раз доктора и второго не было. Была только небольшая сумка в коридоре.
Громкий шорох заставил девочку вздрогнуть и сильнее обнять зайца. Может быть, у нее и были проблемы с завязыванием шнурков, но вот шорохи Оля различала просто отлично. И этот был не мамин. К шороху добавилось недовольное сонное ворчание. Оля вжалась в игрушку лицом и закрыла глаза.
— Куда это ты собралась? — раскатисто прокатился по небольшой квартире громкий голос. — Куда собралась, я спрашиваю?!
Мама попыталась что-то ответить, но её заглушил крик:
— Кто он? К кому ты уходишь, дрянь? Рассказывай!
Послышался звук. Этот звук значил, что у мамы будет новый синяк.
— Что значит, ни к кому? Так я и поверил! Ты ж одна не выживешь! Дура безрукая!
Звук повторился. Заяц намок от беззвучных слез.
— Еще и ребенка за собой потащила! Ты вали на все стороны, мразь неблагодарная! А дочь — моя!
Мама что-то прошептала сквозь звуки. В ответ раздался настоящий рев:
— Развод?!
И мама тоже закричала.
Стало страшно. Не так, как всегда, привычно-страшно, а по-настоящему. Совсем страшно. Страшно, что мама снова не сможет встать несколько дней. Страшно, что снова не сможет рассказать сказку, только хрипеть сорванным голосом. Страшно, что её снова заберут врач и второй. Страшно, что на этот раз они ее не вернут.
Зайка не помогал. Тогда Оля посадила Зайку на подоконник. Лицом к стеклу, пусть смотрит на цветы под окном, пусть смотрит туда, там лучше.
Оля приставила к столу табурет — тихо, подняв все четыре ножки. И с табурета осторожно дотянулась до покрытого хлебными крошками ножа. Мама не раз говорила, что Оле ни в коем случае нельзя трогать ножи, потому что можно порезаться и будет больно и много крови. А еще мама показывала, как ножи легко режут мясо, и хлеб, и овощи. Всё-всё-всё режут. И Оля была послушной девочкой и никогда-никогда не трогала ни один из ножей. Не потому что боялась порезаться, а потому что не хотела, чтобы мама волновалась. Сегодня она тоже не боялась порезаться.
До комнаты — обогнуть стену, из одного дверного проема в прихожую и обратно в дверной проем. А мама уже свернулась на полу и только голову закрывает. И Оля начинает кричать. Она бежит и кричит. И заносит нож над головой.
Словно рыцарь из фильма, концовки которого она так и не узнала. Рыцарь спасал принцессу. И Оля сказала маме, что мама — принцесса. Мама тогда засмеялась и сказала, что тогда уж королева. Ведь мамы могут быть только королевами. А принцесса — Оленька. Но мама ошибалась. Иногда даже мамы ошибаются.
Фильм они так и не досмотрели. В тот вечер от отца снова неприятно пахло и его шатало, а это всегда значило, что нужно выключить телевизор и замолчать.
Порез выглядит страшно, кровь расползается по затертой ткани.
— Ах ты, мелкая дрянь, — последнее, что слышит девочка прежде, чем чувствует удар по голове, словно эхом с двух сторон — от кулака и об стену. Во рту тут же становится солено, а в глазах мутно. Руки холодеют, но пальцы правой все так же крепко сжимают окровавленный нож для хлеба.
***
Солнце бьет в глаза. Она лежит на мягком зеленом лугу и не знает, как сюда забрела. Нужно скорее вернуться домой, чтобы не расстраивать маму.
— Как твоё имя, дитя? — над ней склоняется высокая, очень высокая светловолосая женщина в блестящей одежде.
— Оля, — почти мямлит Оля и тут же поправляется, говорит гордо, — Ольга.
— Приветствую тебя, Ольга, — тут же откликается женщина, и имя звенит, когда она его произносит.
— Я заблудилась, — признается Оля, — Вы поможете мне вернуться к маме?
Женщина только печально улыбается. К ним подходит еще одна — тоже светловолосая, высокая и блестящая, затем еще и еще. И Оля понимает. Это ангелы.
Бабушка рассказывала о них. Говорила, что ангелы очень светлые. Что все они прекрасные. Так и говорила: пре-крас-ные-е. А еще, что ангелы живут на Небесах, и что, если попадешь на Небеса, значит ты умер. А потом бабушка умерла. Наверное, она тоже попала на Небеса.
Бабушка говорила, что на Небесах хорошо. Оля оглядывается вокруг. Здесь и правда хорошо. По небу медленно плывут белые пушистые облака. А луг с редкими холмиками, покрытыми мелкими цветочками, кажется бескрайним. Совсем не похожим на вытоптанную траву во дворе её дома. Оля думает, что могла бы весь день играть здесь, а когда устанет, легла бы и придумывала, на что похоже очередное облако.
Вот только она скучает по маме. Вот только, если это Небеса, домой она уже не вернется. Может быть, Оля еле-еле читает по слогам, но она совсем не глупая. Уж такие-то вещи она понимает.
— Вы ведете меня к Богу? — спрашивает девочка окруживших ее блестящих женщин. Те переглядываются и со смешками перешептываются.
— Да, — отвечает самая первая и звонкая.
— Хорошо, — важно кивает девочка. Бабушка говорила, что это хорошо. Бабушка всё об этом знала. Бабушка водила ее в большой дворец, где можно было попросить что-нибудь у Бога. Оля просила, чтобы папа больше не пил, а мама больше не плакала. Но, наверное, нужно было просить лучше. Громче. Чаще.
Ангелы ведут её вперед по полю. Оля думает, что ей придется почти бежать, чтобы успеть за такими высокими женщинами, но, наоборот, — они подстраиваются под её шаг.
Дворец появляется перед ними внезапно, и девочка чуть не спотыкается о порог. Во дворце всего один зал, весь уставленный столами, окутанными запахом жаренного мяса. Оля сглатывает, от голода крутит живот. Сидящие за столами с удивлением смотрят на ребенка. Звуки пира становятся всё тише, пока в зале не повисает тишина.
В глубине зала на троне сидит Бог. Он старый, седой и бородатый, такой, каким и должен быть.
Бог смотрит немного удивленно, а потом его единственный глаз заволакивает доброта. «Добр и милосерден», — говорила бабушка.
— Так мала, — тихо произносит Бог.
Голос Бога звучит ласково, но девочка сжимается от страха. Если Бог не хочет оставить её на Небесах, куда же она попадет? Неужели к чертям? Всё потому, что она была непослушной и взяла нож? Непослушных детей черти утаскивают в Ад, это уже говорила не бабушка, а воспитательница, и ей Оля верила чуть меньше, но вдруг.
— Условия соблюдены, — тут же откликается первая женщина-ангел. Она подходит к трону и отдает Богу нож для хлеба.
Бог легко усмехается, поднимается с трона и, словно пушинку, подхватывает девочку на руки. Оле не нравится, когда ее берет на руки кто-то, кроме мамы. Но Богу, наверное, можно.
— Она здесь по праву, — громогласно объявляет Бог, и зал снова наполняется шумом, — Поприветствуйте воительницу Ольгу!
Ангелы за столами кричат, но от этого крика Оле не страшно.