Лидия Григорьева ‖ Гроза в Карсбаде

Прятки

вышел месяц из тумана
вынул ножик из кармана
буду резать буду бить…
          Детская считалка

«Глубь занебесная нам не видна.
Бедная Бездна! Зачем ты без дна?»

Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана,
а куда ему идти — в злой печали затаенной,
если края не найти — во Вселенной?

Вырывает с корнем дуб буря вековая.
Вышел месяц-душегуб, видит: нету края!

Не от росчерка пера — от угла и до угла —
эта черная дыра — пролегла…
Неспроста, конешно, темнота — кромешна.

Ох, темно на Руси — хоть святых выноси!
И дрожат поджилки от такой страшилки.

«Слушайте, детишки, ни дна вам, ни покрышки!
Детушки-ребятки, поиграем в прятки!»

Месяц рвет рубаху — буря, ураган!
Нагоняет страху жуткий уркаган.

Ну-ка, без оглядки — засверкали пятки.

«Скрипнет половица — где ж нам схорониться
без конца играя, если нету края?
Если нет комода, если нет угла,
если вся природа — только ночь да мгла?
Если злая несыть будет нас водить,
если будет резать, если будет бить?!»

И в ночи безбрежной, в далях — без конца,
детский голос нежный все зовет Отца.

2 февраля 1999 г. 
Лондон

***

Тайно в империю въехав,
тайно ее покидаем.
И хорошо, что не пёхом —
едешь, тоскою снедаем,
в еврокомфортном вагоне
или летишь на «конкорде»
житель иных Патагоний —
с гордой кручиной на морде.

Буде господняя милость —
всюду закон непреложен —
выпрем Россию на вынос
мимо прилежных таможен.

Споро просеяв пространство
сквозь потогонное сито,
выпьем за гвоздь постоянства
в рваной обувке транзита.

В лапах тоски завиральной
чует, что песенка спета,
житель Деревни Глобальной —
муха в сетях Интернета.

Мы ж, с переменным успехом,
все в чемодан покидаем,
тайно в империю въехав.
явно ее покидаем.

20.07.99

Веймарские страсти

                              …О Шиллере, о славе, о любви.
                                                        А. С. Пушкин

Здесь гордый Гете почивал,
безмерной славой утомленный.
А что же Шиллер? Разве мал
его талант непревзойденный?

«Вам не понять, дорогой курфюрст,
малой одной детали:
мокнет под окнами дряхлый куст,   
хмурятся дымные дали…»

«Я выбираю одно из двух:
кто-то из нас сфальшивил!»
«Знать я хотел бы из третьих рук:
как поживает Шиллер?»

«Ваш ли фальцет или мой баритон —
петь хорошо дуэтом…»
«Только скажите, все так же он
первым слывет поэтом?»

«Хоть и пою я, как пьяный лев —
Вам отказать не смею…»
«После всего покажу, осмелев,
дивную эту камею,

что из античных глубин извлекли.
Можно ее потрогать…
Снова, поверьте, я на мели:
канули деньги в пропасть.

Но на камею ушли гроши».
«Древность — дворец творений!»
«Правда, что Шиллер живет в тиши?
Самолюбивый гений!»

«Эту балладу до дна не испить,
коль не извлечь примера».
«Я не осмелился в землю зарыть
страсть коллекционера».

«Так, как мы с Вами, споет не всяк…
Правда — мирами движет!»
«Правда, что Шиллер давно иссяк
и ничего не пишет?

Правда и то, что от злых годин
я изнутри обуглен…»
«Дымно и душно: опять камин
бурым топили углем».

«Как бы осенняя морось и мразь
голоса нас не лишили.
Так что, прощайте… И все же, Князь,
как поживает Шиллер?..»

1999 г.

Папа в Авиньоне. 1375 год.

Папа, Папа, слышишь, в Авиньоне
варят звезды на мясном бульоне,
ветер в дом влетает на метле,
чтоб вертеть быка на вертеле.

Папа, Папа, видишь ли? До срока
прилетел из Африки сирокко,
прах и тлен сдувая с маловеров
в трапезной чудовищных размеров.

Это все проверено на деле.
Золотой сквозняк гуляет в теле.
Золотая тьма царит в душе.
Туша, глянь, обглодана уже.

Наступают времена иные.
Дуют в щели ветры продувные,
вихри мглы взметая без конца
на просторах папского дворца.

Не пора ли поменять жилище?
Грубая и радостная пища
разморила воинство Христово
у подножья Божьего престола.

Жаркий ветер проникает в поры.
Заговоры всюду, заговоры
в злых ущельях папского дворца.
Господи, не отврати лица!

Или при дворе лихие нравы,
или повар подложил отравы,
или ветер веет из пустыни —
как покров последней благостыни.

1999 г.

Бетховен в Карлсбаде 

Сочувствую Бетховену. Ему,
бегущему сквозь пагубную тьму
под грохот слухового водопада
по улицам уснувшего Карсбада.

Невнятная, безумна речь его,
бегущего в ночи — ни для чего,
схватившего и сжавшего в кулак
пространство измельченное во прах.
Его из этой бури не изъять:
там молнии скрутились в рукоять
гигантского, как смерч, коловорота.
в таких мирах для смертных нету брода.

Ночную мглу таранит глыба лба.
Сквозь молний шаровые колоба,
сквозь кожаные плети мощных струй,
гоним планидой, как солдат сквозь строй.

Промок зеленый ношеный сюртук.
Еще чуть-чуть и он услышит звук!
Вот грохот, шквал, потоп, обвал, облом…
Аплодисменты грянули, как гром.

О, просыпайся! И рукоплещи
Бетховену, бегущему в нощи.

20.07.00

Монгол и я

Степь взлетает, раздутая, как цепеллин
                                      и летает сама над собою.
Воздух мягкий и вяжущий, как пластилин,
                                      под тяжелой прогнулся стопою.

Степь взлетает, как цапля, но длинная цепь
                                     трав упругих, колючих и цепких,
отклоняет в пространстве летящую цель —
                                                               степь их…

В вышине по края тишиной налитой,
                                         в зоревой перьевой благостыни,
только я — да внезапный монгол молодой —
                                                      вороной, смугло-синий.

Тишина надувает большие бока
                                          и вздыхает: баян ли, волынка?
Ветер пенку сдувает — кипят облака,
                                        льется наземь молочная дымка.

Так бесстыдно в пространстве витать наяву
                                     не дано никому — а во сне лишь…
Это шепотом я объяснила ему:
                                         веришь?

Соучастник видений, небесный пастух,
                                      призрак яростный и галогенный,
раскалился, растлился и тут же потух —
                                          монголоидный и мгновенный.

25.07.00

Город на верблюжьем ковре

Я хочу знать, куда она идет,
кому и чему на потребу?
Ведь эта лестница никуда не ведет —
разве что к небу…

Ведь эта улица явно ведет в тупик,
но она спешит под сенью покрывала.
Что ей пригрезилось в этот миг —
на что она уповала?

Я хочу знать, что это за дом,
куда нужно по такой жаре влачиться.
Эта странная странница — в городе пустом,
древнем, как библейская страница.

Мне хотелось бы знать, кто строил, окучивал города,
побиваемые затем голодом, мором и градом.
Неужели же — бедуин и беда,
как в словаре на моем языке — толкутся рядом?

Вот ее тень упала на белую от зноя каменную плиту.
Я хочу знать, что ее заставило ссутулиться и согнуться.
Не может же она, в самом деле, лелеять мечту —
уйти и никогда не вернуться.

И если песчаные стены ее теснят,
то выход из города только один — в пустыню.
А еще мне хотелось бы перехватить ее взгляд:
не могут ее глаза оказаться пустыми.

Каменный город — песчаный свет — охра и терракот,
макет миража в полуденном зное, на самом краю
обрыва.                 
Отчего же мне кажется, что тут больше никто не живет — как после взрыва…

Я хочу знать, отчего верблюжий этот ковер,
вытканный бедуином Тариком вручную,
свое плоскостное пространство в будущее простер,
в реальность немыслимую — иную.

1997 г.

 Сон в Синайской пустыне

                                                       Р. Б.
Спи.
Покрывалом Синайской пустыни и небом,
взметнувшимся над головою —
укрою.

Спи.
Звездный путь гипнотических диких гусей¹
над тобою восстал —
ты устал.

Спи.
Ветер звездное просо так густо и пряно
над нами просеял —
у горы Моисея.

Спи.
Головой на восток, ну а ноги туда,
где горит бедуинский костер —
ты простер.

Спи.
Ведь английская поздняя ночь не напрасно
бела и туманна,  
как небесная манна.

Спи.
Там, где сон тебя тяжкий
железной узорной уздою взнуздал —
ты устал.

Спи.
Распластавшись от моря до моря, в пустыне,
и как рукавицу за пояс —
заткнув мегаполис.

Спи.
Мой избранник.
Спи, межзвездный скиталец и странник.
Пусть очнется душа на рассвете
в монастырской мечети².

____________
1. Древнетюркское название Млечного пути.
2. Мечеть внутри православного монастыря св. Екатерины на Синайском полуострове.

1997 г.

Мир в розовых очках
                                                Лене Кацюбе

Пусть будет розовый звенящий пустой как шар
искусственный не настоящий — нетленный дар
пусть будет явный обозримый простой как слон
и завалящий и любимый — как дом на слом

И розовый Хлебников косо летящий
пустой как лекало
и хлеба хотящий

И Парщиков в розовом свете
гнедой и пушистый
как дети…

И Жданов на розовом танке
там в прятки играет
и в — жданки

Вверху за чертой окоема
плывет как незримый
Ерема…

Носы отвернули от смердов
с Еленой прельстительной —
Кедров…

А по другую сторону каната
волнуюсь я
как в чем-то виновата…

Меж калик перехожих
клак и клик —
там Бердников —
невидим и велик

А по другую сторону земли
идет косяк умов
в свое ИМЛИ

Там пьяный Блажеевский
откровенный
залез в запас
вполне прикосновенный

Там многих нет
там многие исчезли
там ести нет
но есть — премного чести

Литературный мир
всегда не — безусловен

А в розовых очках —
поштучно там видать
таких, мой друг, штуковин!

ноябрь 2000 г.

Неслыханная простота

И ты уже не тот. И я уже не та. 
Закончилась счастливая эпоха.
И окружила нас
неслыханная простота.
А ведь звучит неплохо.

Поскольку в некий час обмолвился поэт
Мол, стоит впасть в спасительную ересь.
В пустой душе расцвел
бессмертник — сухоцвет.
Пустынная, обманчивая прелесть.

Но чувствуешь, насколько не с руки
Напутствия словесных лилипутов.
И ты себя сдержи, соблазну вопреки
Все усложнить, в метафору укутав.

4 ноября 2025 г.