***
День каруселью солнечной и жуткой,
И гул Москвы, и жаркий топот ног.
Прощанья раскаленные минуты
Брусчатки обжигают позвонок,
Тревожат полированные нервы
Надеждами на встречи впереди.
А на реке огромный Петр Первый
На человеков маленьких глядит.
Бежит вода, и корабли, и рыбы,
И ветер золотую рябь несет.
И мы с Петром сбежать вполне могли бы,
Но Петр — железный, я — наоборот.
Стоим и смотрим (что еще осталось).
У нас обоих кругом голова.
Наверное — жара, наверное — усталость
Здесь виноваты. И чуть-чуть — Москва.
***
Пахнет Джайпур папайей,
Сам словно оранжевый плод.
Слоны ступают медленно, аккуратно.
Дворцы и пальмы удерживают небосвод.
И заклинатель кобр с корзинкой идет куда-то,
А там присядет, откроет опасный груз,
И вдруг повеет не ужасом, а покоем.
И змеи моих сомнений поймут, что я их не боюсь,
И подчинятся звукам любви и уснут от зноя.
А я пойду босиком в белоснежный храм,
Там мрамор держит прохладу, и пахнет лȧдду,
И рупий двести как жертву богам отдам,
И вдруг пойму: все идет как надо.
***
Коровы мне смотрят в душу, лежат в пыли.
И пахнет тонко розами и сандалом.
Сандали скинули и босиком пошли
Вокруг Вриндавана.
Верблюды, люди, тук-туки сигналят жизнь,
В траве поет одинокий и громкий кто-то.
А линии жизни наши, как реки, полны любви,
Песка и пыли, и легкости, и заботы.
Цветы плывут по зеленой земной воде,
Зевает нищий, везде продают кокосы,
А в них — небесное, в них — вкус моих надежд.
Пей молча счастье, зачем задавать вопросы.
***
Как будто и не было больше
Ни ветра, ни завтра,
Ни утра морозного
За окном, за дверью.
Мы верили: мы вдвоем.
Сейчас. Навсегда.
Мы верили.
А ветер стучал кормушкой синичкиной,
Ветер бил.
И рама скрипела
под натиском и стонала.
А я любила тебя.
Ты меня любил.
И было громко и было все время мало.
И вот — затихло. Уснула в твоих руках.
И свет оконный меня не тревожил вовсе.
А ты шептал молитвы, они растворяли страх.
И сон мне снился: меня никогда не бросят.
***
Иду на КаТэ, а думаю «как ты?».
Коты, как белки, рыжие, клёнам в цвет.
И лужи полны облаков и ни капли фальши нет,
И пахнут прелой листвой кусты.
Иду по улицам мне знакомым,
Но только новый ветер на них и гул
От самолетов на небе. Кто мы?
Что будет дальше?
Вдруг не туда кто из нас свернул?
Пусть будет, что будет.
В моей и твоей вселенной
Отмерено время для счастья и для шагов,
И, может, пусть приведут нас в морскую пену,
Где нет маяка, нету берегов?
И в море листьев останемся, пропадая
Со всех радаров, из СМИ и из соцсетей.
Мне тоже страшно. Туда я иду? Не знаю.
Но мне от тебя светлей.
Сыну
«А бога нет», — он мне говорит,
Прямо на Пасху, кулич откусывая.
И смотрит дерзко.
«Есть только Я!»
У меня болит где-то в подвздошной.
Любимая и безусая
Мордочка смотрит дерзко.
«А я не просил меня рожать!
18 стукнет — уеду сразу,
Общаться не буду!»
Твою же мать,
Психанула — перебила посуду.
И это боль моя — в мелкую пыль,
А кровь на полу не моя.
Прости нас, Господи, прости.
Или сначала одну меня.
«Какие заповеди?! Они для тупых!»
Заведу будильник. Помою пол.
Упаду — и кресло мне даст под дых.
Самолеты разбудят в шестого пол,
До будильника. Уже ни звезды,
Осколки собраны, дальше жить
С чувством растущей беды,
Прощать и просить
Прощения.
Прощать — и простить.