Резервный пророк
…Автомобили катятся по булыжной мостовой,
точно вода по рыбам Гудзона…
И. Бродский
Тьма опустилась, город сожрал непроглядный смог.
Душно, как в банке, накрытой грязным обрывком тряпицы.
Души деревьев давно расклевали птицы.
Время ещё осталось, но
растеклось лужицей возле ног.
В этот протухший от ожиренья мирок,
в сонный Нью-Йорк не восшествовал, не ворвался,
просто запнулся-упал, а потом остался,
нет, не философ, не бог —
резервный пророк.
В серый, пустой-бесцветно, вонючий сток
раз окунулся, вышел и, преклонив колени,
буднично, как раз плюнуть, он
оправдал перед светом тени,
спас, отмолил и прах отряхнул с сапог…
С самой высокой горы оценив результат, подведя итог,
перепроверив: светит ли солнце, вода течёт ли,
яркость, контрастность и звук —
насколько отчётлив,
руки умыл, отчёт написал: «Всё, что смог».
***
Всевластье снегопада над Москвой.
Зима. Ажурный свет. Хрустальный воздух.
Становятся рубиновее звёзды,
обшитые тесьмою кружевной.
Не потревожен гулом городским
под снежной шубой дремлет Долгорукий…
Доносятся пленительные звуки
из-под земли. И я спускаюсь к ним
гранитными ступенями на счёт,
раскисшим снегом, переходом гулким.
Вибрацией волшебной закоулки
наполнены. И музыка влечёт
к себе и останавливает там,
где создают гармонию вселенной,
Вивальди исполняя вдохновенно,
альты, и отзываются альтам
виолончели, скрипки, контрабас…
Смычки взмывают в потолок бетонный,
неистово дробя на обертоны
мелодию, пространство, время, нас!
Всевластье снегопада над Москвой
разрушено! И всё вокруг звучало
лавинным грохотанием обвала,
а после захлебнулось тишиной!
По стремительной реке сплав…
Марине
Век двадцатый не давал прав,
век двадцатый отбирал жизнь.
Перед вечностью поэт прав,
не умея потакать лжи.
Ты, Марина, хорошо взвесь:
злость людскую оторви-брось —
это только клеветы взвесь,
это только для петли гвоздь.
По стремительной реке сплав —
жизнь поэта — через ток дней.
Веры, слова и любви сплав,
безысходность, боль и страх в ней.
Горечь времени одной есть,
воспевать её на весь свет.
Даже в смерти свой резон есть —
утешения, увы, нет.
Всегда
Я это знала, видимо, всегда:
Вечерний свет пурпурный и багряный,
Зелёный цвет заросшего пруда
И воздух пряный и немного пьяный
Вдыхала я, мне кажется, всегда.
Как полновесность зрелого плода
Наступит лишь в положенные сроки,
Так дни, недели, месяцы, года
Бесценные летели, но уроки
Учила я, мне кажется, всегда.
Росла, как все живое, без стыда.
Что открывала, то несла с собою.
Стать птицей, без малейшего труда,
Или любою каплей дождевою
Умела я, мне кажется, всегда.
Лилит — Адаму
Тебе не жаль потерянного рая?
Я говорила: «Не вкуси плода!»
Но, своенравно чувствами играя,
ты пренебрёг обетами тогда.
Зарёванная, гордая, нагая
была я глиной под твоей ногой…
А рядом зубы скалила другая,
«Попробуй, — соблазняла, — дорогой!»
и нарвала заветных яблок с древа,
не ведая, что дальше предстоит…
Так знай, что искусителя напева
не слушала бы мудрая Лилит!
А что ещё содеяла бы Ева,
когда в ребре и капли мозга нет?
Но ты, Адам! Как не боялся гнева
Его, нарушив волю и запрет?!
Всё та же, оскорблённая, босая…
Не мать и не сестра, и не жена
спустя тысячелетья вопрошаю:
«Ты за ошибки заплатил сполна?»
И снова ты, другую выбирая,
лишаешься блаженства навсегда.
Тебе не жаль потерянного рая?
Я говорила: «Не вкуси плода!»