***
Лес, как на сковородке… Хвойный дух…
Кузнечиков щекотные дождинки,
Трещат медведки, звуков поединки,
Шмели, цикады, шёпот шпанских мух.
Ополоумел зной, разинув рот…
Отпей из пригоршни, малыш, и станет легче,
Там ястреб над рекою стережёт,
Чтоб вовремя задёрнул шторку вечер.
Чуть отдохнём и к омутам реки,
Там под водой ключей упругих стая,
И водорослей гривы так легки,
И стрекоза прозрачна золотая…
***
Заглохший парк, крапива, лопухи,
В проплешине укроп приладил зонтик,
Трава непроходима, как грехи,
Увядшие в душе твоей и плоти.
Шмели, как камикадзе, лупят в лоб
И, отскочив, выстреливают свечкой,
Но там сорокапут прервёт их взлёт,
И в хищном клюве шмель закончит вечер.
Жилет под липой обнимает стул,
Чуть дышит парк, замурзанный бурьяном,
А тополиный пух летит в загул
И проверяет мелочь по карманам.
Боярышник вечерний холодней.
Он выдохнет щедрей, чем в полдень, запах.
Остерегись! Там шпоры у ветвей,
Чтоб ягоды не слопал косолапый.
Чуть покрошив уклейкам на пруду,
Полсотне комарих устроив ужин,
Помолимся на первую звезду,
Плывущую в курлыканье лягушек.
Помолимся! Так ладно на душе.
Пусть слышит Ангел благодарный шёпот,
Заглохший парк, шуршанье в камыше,
И луч луны, ступающий по тропам.
***
Ты к себе самому каждый вечер приходишь на исповедь —
Отражаться в строке справедливее, чем в зеркалах.
Ты пытаешься вновь свою жизнь с детских лет перелистывать
И зачёркивать красным ошибки в тетрадных листах.
Ты не знаешь, где клад, на котором написано: «Истина»,
Прикрывая свечу, ты идёшь, спотыкаясь, впотьмах.
Вереницы свечей всё плывут до незнаемой пристани,
Всё плывут и плывут, по пути исчезая в веках.
То, чем жил ты в пути, подороже и злата, и серебра.
Пусть так короток путь, по которому ты прошагал,
Будет на море штиль, и фрегат бросит якорь у берега
И подарит тебе на семь футов под килем причал.
Нам не надобно клада, мы лишь прикасаемся к таинству
То в улыбке младенца, то в лунной озёрной ночи,
От угасшей свечи пусть другая свеча загорается,
Пусть в цепочке огней никогда не померкнут лучи.
***
Бабьим летом на осинах паутины перебор,
И декабрьским мандарином пахнет в заморозках ночь,
И непрошеною влагой прочищает ветер взор —
Дни, как кубарем с оврага, невпрогляд несутся прочь.
Небо осенью просторней отражается в Оке,
Жарко скручено валторной солнце в кронах тополей,
Брось монетку на удачу, загадав о пустяке,
Где теченье всё прозрачней, тяжелее, холодней.
Сад с листвою поредевшей глянет в сумерки с мольбой,
Как раскаявшийся грешник в перекрестиях ветвей.
Скачет стук яблокопада, как табун на водопой,
Где во тьме исповедальной катит тучи скарабей.
В небе месяца подкова, только тут чудес не ждут,
Для сентябрьского клёва щук прикормят у ракит,
Разодет сентябрь, как клоун, но печален этот шут,
У безлюдного парома дальний благовест навзрыд.
***
Апельсиново-синий ландшафт —
Будто ожил Грабарь, пламенея!
Вперекор февралю-бокогрею,
Холодок подползает под шарф.
Воздух холоден, светел и тих,
Каждый шаг, как сухарик, надкусан,
И сверкают сосульки, как бусы,
В нецелованных шеях ткачих.
От позёмок надели снега
Черепаховый панцирь на плечи,
В предвесенье Вселенная легче —
Я ведь так в десять лет полагал!
Были зимы и вёсны. В сугроб
Я закручивал сальто с сараев.
На границах меж адом и раем
Христа ради спасал автостоп.
Я как слон тонконогий Дали
В переулках Иерусалима,
Память детская неотразима,
Как ни сладостен Хайфский залив.
Тонко свита судьбы канитель,
Но в тени олеандра и пальмы
В окулярах любых — амальгамой
Та февральская хмарь и метель.
Божьей Воле не скажешь: «Молчок!»
Перед Волей Господней смирен я,
Но звучит и взыскует сиреной
В вихрях суток юдоли волчок.