короткие рассказы
Граница
Медведица всю весну и добрую половину лета с любопытством наблюдала за появившимся здесь человеком, который каждый день приходил к узкой речушке, что служила границей между её владениями и территорией двуногих.
Человеку приглянулось это место. От деревни сюда вела едва заметная тропка, пробегавшая через густой северный ельник. Сначала он наладил мосток через речку, а потом поставил заимку. И вот наступил день, когда человек перешёл границу. Он прогулялся вдоль болотца, собрал лукошко морошки и, напевая: «Не кочегары мы, не плотники», вернулся на свою территорию.
Ночью медведица вступила во владения человека. Она обошла заимку, обнюхала стены, завалила край поленницы, вытащила из угла мешок с лыком и уволокла его с собой.
Через неделю человек принёс из леса две корзины грибов. В ту же ночь медведица разрыла в огороде около заимки грядку моркови.
В середине августа в силки, расставленные вдоль опушки, попалось сразу несколько рябчиков и один глупый заяц. Под утро косолапая разорила пасеку и разорвала мелкую собачонку, в ужасе дрожавшую под одним из ульев.
В начале осени в лесу раздался жалобный плач медвежонка, угодившего в капкан, а вслед ему отчаянный медвежий рёв, перешедший через какое-то время в угрожающий рык.
Вечером человек за столом снаряжал патроны. В окно он видел, как на пороге заимки его девятилетний сын мастерил лук.
Медведица, тяжело ступая могучими лапами, шла к охотничьему дому.
Утомлённое солнце
Дневной бриз едва шевелил листву платанов, вытянувшихся к солнцу по обе стороны улицы, сбегающей в сторону тёплого моря. Вдоль стройных деревьев неспешно дефилировали отдыхающие, утомлённые полуденным зноем.
Он сидел на скамейке напротив дореволюционного особняка и ждал её. Светлые лёгкие туфли, брюки бежевого цвета, короткая рубашка в сочетание к ним и белая панама, приспущенная на брови. Вся эта одежда ничем не выделяла его среди других.
В голове у него бесконечно прокручивалось одно и то же кино. Она, суровая и неприступная, облачённая в чёрную мантию, зачитала ему приговор: «На основании.., по совокупности.., к пяти с половиной годам колонии строгого режима». Жидкие хлопки в зале и отчаянный вскрик жены. Прокурор одобрительно кивнул судье, пожал ладонь адвокату истца и направился к двери.
«За что?» — закричал он ему вслед.
«За что?» — на протяжении всего срока мучил его один и тот же вопрос.
Через год после приговора умерла от лейкемии его шестилетняя доченька. Ещё через год не проснулась его милая Светлана, принявшая накануне слишком большую дозу снотворного. А год назад и мама не дождалась сына…
Морозов постоянно изводил его на уроках. Всего-то тринадцать, а сколько брезгливости во взгляде.
— Ты кто такой, чтобы я тебя слушал? Захлопни свою челюсть и отвали от меня, — демонстративно поворачивался семиклассник спиной к учителю. Сыну мэра курортного городка дозволено всё.
И так продолжалось в течение долгого времени.
Но однажды он не выдержал. Подошёл к Морозову, схватил его за грудки, вытащил из-за парты, оторвал от пола и с силой прижал к стене. Мальчишка расплакался и описался на виду у всего класса…
Прокурор требовал восемь лет.
Он в очередной раз окинул взглядом улицу и несколько лениво поднялся со своего места. Она была в метрах восьми от него, без чёрной мантии, в летнем платье фисташкового цвета. Оставалось семь метров, пять, три…
«За что?» — поднял он голову. Сначала её зрачки удивлённо расширились, а потом рот перекосил ужас. Он приобнял её, и, уже обмякшую, посадил на скамейку.
Теперь можно и к морю. Прокурор приедет не сразу, но приедет обязательно. И он тоже спросит его: «За что?»
Утомлённое солнце
Нежно с морем прощалось
Лёгкий ветер
Он стоял спиною к морю, облокотившись на парапет, и рассеянно рассматривал публику, праздно гуляющую по набережной. Его вьющиеся рыжеватые волосы шевелились под дуновением бриза.
Чуть в сторонке загорелая девушка печально всматривалась в набегавшие волны. Золотистая коса поблёскивала в лучах притомившегося солнца. У её ног сидел белый лабрадор и сквозь балюстраду смотрел на море. У горизонта акульим плавником темнел силуэт парусника.
— Вальяжная, однако, тут публика, — произнёс мужчина, и небрежно бросил в урну окурок.
— А какая она ещё может быть у такого ленивого моря, — прозвучал в ответ её бархатный голос.
Он повернулся в сторону девушки, и они улыбнулись друг другу. Собака дружелюбно подошла к незнакомцу и ткнулась носом в его руку. Ласковый ветер донёс с гор пряный запах лаванды.
Закатное южное светило с лицом Купидона озорно подмигнуло морю и скатилось в его объятия.
Тюрьма
В аэропорту Шереметьево Санеев вызвал Яндекс-такси и, положив сумку на заднее сидение, устроился впереди рядом с водителем.
— Рублёвку хорошо знаешь? — обратился он к шофёру. — Покатать меня по ней сможешь?
— Знаю немного, — тронулся в путь таксист. — Да вы не волнуйтесь, навигатор подскажет, если что.
Санеев в Москву посещал не часто, а уж на Рублёвке и вовсе не бывал с того момента, как родители надумали перебраться в Краснодарский край. Ему тогда одиннадцать только исполнилось. А сейчас уже семьдесят два стукнуло, целая жизнь прошла. Что в памяти у Санеева осталось, деревянные дома вдоль улицы, на которой они жили, да зона, по забору обнесённая колючей проволокой, и сторожевые вышки по бокам. Вот эта зона и снилась Санееву последнее время, будто гонит он на своём «Орлёнке» вдоль высокого забора, а он всё никак не кончается. Он и в детстве не кончался, когда пацаны устраивали велосипедные догонялки на двадцать копеек.
Такси больше часа кружило по улицам Рублёвки, а четырёхметровые заборы всё тянулись и тянулись в бесконечность. Только вместо сторожевых вышек тут и там мелькали камеры видеонаблюдения.
— Сплошная тюрьма, — тяжело вздохнул Санеев и повернулся к водителю. — Давай обратно, в Шереметьево, я лучше в аэропорту посижу, там хоть люди кругом. А тут только сплошной забор и не одного живого человека. Сами себя на зону отправили.
Счастье
Лето. Пора сенокоса, ягод, первых грибов, тёплых проливных дождей, трясогузок и жаворонков.
Я валяюсь на лежанке с закрытыми глазами и слушаю мелодию раннего утра. Мне уютно и легко. На лице ощущаю какую-то глупую мечтательную полуулыбку — наверное, счастья.
Со двора доносится петушиная побудка Петра Петровича. Бабушка Маня гремит внизу посудой и ухватом, то закроет заслонкой печное устье, то откроет, выпуская оттуда поток духмяного воздуха. Завтрак готовит для большой семьи. Ходит туда-сюда по кухне, что-то нашептывая себе под нос, — то ли ругает кого, то ли приговаривает. А то вдруг тихонечко запоёт, слов не уловить. Куплет пропоёт — и опять бормочет, мои уши щекочет. Скрипят время от времени сенные двери, выпуская бабушку в кладовку по муку да по яички. Недовольно взвизгивает люк подпола, и охают ступеньки, когда бабушка Маня грузно спускается за маслом и сметаной, а заодно и квашеной капусткой деду на завтрак, любит он её больно.
Где-то за печкой шебуршится мышка, но кот Матвей и глазом не ведёт. Вернулся с ночной охоты, залез на лежанку, вытянулся рядом со мной и мурчит чего-то там себе сквозь сон.
Бабушка Маня в очередной раз отодвигает заслонку, стучит ухватом, и кухня наполняется запахом свежевыпеченного хлеба.
Меня не надо будить. Я сам спускаюсь с печи и жду свою порцию счастья. Ждёт её и кот Матвей, ласкаясь о бабушкины ноги.
— Доброе утро, ба.
— Доброе, доброе, внучок, — бабушка наливает мне большую кружку парного молока. — С полчаса всего как от коровы.
Потом отрезает здоровый ломоть горячего хлеба, и я, всё с той же блаженной полуулыбкой, выхожу во двор и жмурюсь на утреннее солнышко.
Пётр Петрович важно проходит возле меня, чуть кося взглядом на хлебную краюху. Кусочек мякиша летит ему вслед.
Со стороны баньки доносятся лязгающие звуки. Это дед набивает косы, скоро на делянку. Я иду к нему босой по огородной тропке, жую тёплый хлеб и запиваю его таким же тёплым молоком.
— Доброе утро, дед, — сажусь на завалинку у слегка покосившейся старенькой баньки.
— Здоров, внук, — откликается дед Петя, продолжая своё важное дело.
Я сижу, ем, смотрю на ладную работу деда и втягиваю в себя крапивно-малиновый воздух, замешанный на лыковом запахе, струящимся из предбанника. Мне ужасно хорошо.
Скоро баба Маня позовёт завтракать.
И вот уже на столе пышут блины и оладушки, шкварчит яичница, в котелке разваливается на кусочки варёная картошка, обильно сыпанная укропом и сдобренная сливочным маслом, разложены пучки зелёного лука, редис и свеженькие огурчики. Перед дедом глубокая тарелка квашеной капусты, на середине стола пыхтит самовар, а по краям стоят крынки с Зорькиным молоком.
Потом сенокос. Отец в потной рубахе, сноровисто машущий литовкой вслед деду Пете, мама в сбившейся косынке с граблями в руках, смеющаяся тётя Галя, раскидывающая траву для просушки, и озорник Пашка, подбрасывающий ужонка к ногам трусихи Ольги.
В обед пьянящий дух собранной на опушке земляники и хлебный вкус домашнего кваса, а поздним вечером игра в лото всей семьёй по копеечке, печальный звук соседской гармони деда Игната, задорный смех парней за воротами и звонкие девчачьи голоса, складно перепевающие какую-то эстрадную певичку. Перед сном кружка свежего молока и кусок тёплого бабушкиного хлеба — не простыл и за день, а может, мне это просто кажется. И звёзды, звёзды, звёзды…
Сон наступает мгновенно, лишь только голова тонет в пуховой подушке. Глупая полуулыбка счастья и ночью не сходит с лица.
Юбилей
Харитоныч всю жизнь в школе. Без малого пятьдесят лет от звонка до звонка. Сколько учеников выпустил, и не счесть. А перед самым юбилеем, всего-то за месяц, плюнул на всё и уволился. Не смог больше этими идиотскими реформами насыщаться, перекушался. Пенсию льготную, слава Богу, ещё лет двадцать назад заработал, ну и спасибо на том. Правда деньги аховые, но огород есть, куры есть, проживёт.
— Ань, не пора ли комнату для подарков освобождать, юбилей скоро? — шутил Харитоныч недели за две до знаменательной даты.
— Я тебе и две освобожу, дай только команду, — улыбалась мужу Анна.
За неделю до праздника Харитоныч стал волноваться:
— Что-то из школы ничего нет, ни приглашений каких, ни звонков. Из клуба тоже молчат. А я ж у них туркружок двадцать пять лет вёл. Ну и в избиркоме почти столько же бессменно. В самодеятельности, вот, так до сих пор состою.
— Ты ещё про районное начальство забыл, — подзуживала Харитоныча супруга.
— Эти меня не трогают. У них своя жизнь, у меня своя. А вот наши, считай, что родня, столько лет бок о бок.
— Позвонят ещё, не переживай, — поглаживала мужнины плечи Анна.
— Представляешь, Ань, каждый день в магазин хожу, то директора встречу, то завучей. Здороваемся, и всё. И Петровна, завклубом, ни гу-гу, — за три дня до даты жаловался Харитоныч.
— Позовут, Саш, никуда не денутся. Сюрпризом хотят, видать, порадовать, вот и молчат до поры до времени.
Вечером перед юбилеем Харитоныч поставил на стол бутылку коньяка.
— Ты чего это? — настороженно посмотрела на него Анна. — Не рано ли? Праздник-то завтра.
— Не пригласят меня никуда. Забыли. Уволился, и тут же забыли начисто, вычеркнули из своей памяти, будто и не было меня. Вроде как и из жизни тоже исключили, — налил себе стопку Харитоныч. — Дети-то хоть приедут?
— Приедут, — тяжело вздохнув, вытерла руки о фартук супруга, подсаживаясь к столу. — И мне налей.
Дети приехали с утра и внуков с собой привезли. Суета, гвалт, поцелуи и объятия несколько взбодрили Харитоныча и вывели его из печального состояния. Вечером дом наполнился соседями и друзьями. Харитоныч улыбался, слушал здравицы, принимал подарки, но глаза оставались грустными. И вот уже совсем поздно, когда праздник подходил к концу, раздался телефонный звонок.
— Спасибо, Варенька, спасибо, моя золотая. И тебе всего самого доброго, — расплакался к концу разговора Харитоныч.
— Что такое, что случилось, папа? — обеспокоились дети, глядя на плачущего отца.
— Поздравили всё-таки. Не забыли, — вытирал ладонью счастливые слёзы Харитоныч. — Варенька поздравила, Смирнова, с двойки на тройку которая. Не забыли.
Серафимович и Ангелина
До отправления автобуса Новгород-Псков оставалось четверть часа, и лысеющий оперный певец Серафимович вспомнил, что забыл взять с собой воду. Было воскресение, и на вокзале работал только один магазинчик. Пожилая продавщица с приятными формами неторопливо обслуживала свою сверстницу и, по всему, добрую знакомую.
— Ангелина, а вон там, что у тебя за конфеты? — ткнула пальцем в сторону прилавка покупательница.
— Какие?
— В зелёных фантиках с яблочками.
— Не с яблочками, а с сердечками, — проследила взгляд визитёрши продавец. — Карамель.
— Не, не надо, — сморщила мясистый нос полная дама. — А батончики с орешками есть?
— Есть.
— Дорогие?
— Так сейчас всё не дешёвое, — философски вздохнула Ангелина.
— И то правда, — грустно покачала головой женщина. — В прежние времена за такую цену кило-полтора можно было взять, да ещё и тортик в придачу, а теперь и двести грамм не купишь.
Серафимович нервно топтался около двух товарок, через каждые несколько секунд демонстративно поглядывая на часы.
— Ангелиночка. А колбаска вон та скоко?
— Семьсот кило.
— Ой-ей! Золотая что ль?
— Из мяса.
— Понятно, — сглотнула слюну покупательница. — А сыр?
— Какой?
— Самый дешёвый.
— Шестьсот.
— Мама родная.
— Вы покупать что-то будете уже или нет? Сколько можно балаболить попусту? — не выдержал Серафимович. — У меня автобус через восемь минут отходит.
— Так и что, что автобус? — нахмурилась продавец, с неохотой переключаясь на шестидесятилетнего мужчину. — У вас же, не у нас.
— Дайте бутылку воды без сдачи, пожалуйста. Секундное дело, — положил деньги на стол Серафимович.
— Вот ещё, — отодвинула купюру в сторону возмущённая женщина. — Вы, что, слепой, не видите что ли, что я покупателя обслуживаю. Сейчас брошу её и к вам кинусь. Что за народ пошёл, всё без очереди норовит, никакого воспитания.
— Но у меня автобус.
— Видала, Люда, у него автобус, — развела руками Ангелина. — Я сейчас тебя брошу и его величество обслуживать стану. Ну, ни стыда, ни совести! Совсем оборзели.
— Да уж, никакого уважения к женщине, дикарь настоящий, — брезгливо фыркнула в ответ Людмила.
— Господи, да я воды только прошу, — тяжело выдохнул Серафимович.
— Ещё и к Богу взывает, нехристь, — отвернулась от несчастного покупателя продавец.
— Ну, самая натуральная Совдепия! Ничего не меняется.
— Вот же хам!
— Сама хамка!
— Ангелина, дай-ка мне батон и пакет молока, да я пойду, а то этот и впрямь в драку полезет. Вон, глаза какие бешенные.
Ангелина отсчитала людкину мелочь и повернулась к Серафимовичу.
— И стоило хамить? Всё равно дождались. Какую вам воду?
— Большую бутылку.
— Во! Ещё и большую, — укоризненно глянула на мужчину продавец. — Всё бы бросила и полезла за ней на самую верхотуру. Каков наглец!
— Рот закрой! — сорвался на фальцет Серафимович.
— Скатертью дорога, — взяла у покупателя деньги Ангелина.
— И вам не хворать, — зло схватил бутылку Серафимович, и вдруг услышал бархатистый голосок.
— С праздником вас.
— С каким ещё? — удивлённо посмотрел на женщину мужчина.
— Казанской Божьей Матери, — обворожительно улыбнулась Ангелина, и на её щёчках заиграли задорные ямочки.
— Спасибо, — виновато улыбнулся в ответ Серафимович. — Ну, тогда и вас с днём единения. Вы уж простите меня за несдержанность.
— Простила уже, — игриво поправила сбившийся локон Ангелина. — Бегите скорее на свой автобус, а то не успеете.
«Какая замечательная милая женщина, настоящий ангел, — думал Серафимович, глядя в автобусное окно. — Вернусь через неделю обратно, обязательно зайду поближе познакомиться».
Сказочный чай
Пассажир в пенсне поднялся вслед за носильщиком в вагон, прошёл в купе, достал портмоне и расплатился.
— Благодарствую, барин.
Барин вынул из саквояжа стопку писчей бумаги и аккуратно положил её на столик. Через десять минут поезд тронулся.
— До Тюмени сутки ехать, — предупредил проводник, проверяя билет. — Что изволите, ваше благородие?
— Чаю. Сделаешь? — улыбнулся ухоженный господин.
— Сей момент.
Пассажир взял ручку, обмакнул её в дорожную чернильницу и погрузился в работу.
— А чай где? — недовольно напомнил он через пару часов заглянувшему в купе проводнику.
— А? Сей момент! Не извольте беспокоиться, — спохватился тот.
За окном мелькали телеграфные столбы, проплывали деревеньки и станции. По стеклу стекали капли дождя. Поезд Екатеринбург — Тюмень плотно вошёл в майскую грозовую ночь.
— Голубчик, а чай-то где? — с утра обратился к проводнику рассерженный пассажир, собирая со стола исписанные листы.
— Ой, запамятовал совсем! Сей момент.
За полчаса до приезда проводник зашёл за стаканом.
— Отменный у тебя чай был, сказочный, — хмуро поблагодарил пассажир вагоновожатого. — Я, спасибо ему, интересный рассказ успел написать.
— Ого! Рассказ! — удивился проводник. — Извиняюсь, ваше благородие, а о чём он?
— О железной дороге, — ехидно улыбнулся ухоженный господин.
— Про нас, значит, — довольно кивнул проводник. — А как название его. Если не секрет? Даст Бог, почитаю.
— «Злоумышленник».