По произведениям Анны Шипиловой «Скоро Москва» и Веры Богдановой «Семь способов засолки душ»
Иногда книги пахнут. Не типографской краской, а чем-то изнутри. Например, «Скоро Москва» Анны Шипиловой пахнет железом от гаражей, в которых ютятся её герои, горячей батареей и мокрым асфальтом после снега. «Семь способов засолки душ» Веры Богдановой — йодом, лекарствами и холодным воздухом, который невозможно вдохнуть глубоко. Обе книги написаны о девочках, девушках женщинах, через тела и души которых проходит время и насилие, взросление и память.
Обе писательницы говорят о схожем — о боли, которая всегда оставляет рубцы: на сердце или на запястьях. Правда, голоса авторов звучат по-разному. Например, Анна Шипилова пишет коротко, резко, смято — будто делает надрезы. Она не рассказывает историю, а перечисляет события, будто перечисляет список действий судьбы. На мой взгляд, это сделано намеренно: ведь боль иногда именно так и ощущается — внезапно, остро, как наваждение. Вера Богданова же пишет протяжно. Так чувствуется та боль, что уже произошла: когда ты поранился, но тупая пульсация ещё расходится по телу, а в глазах наворачиваются солёные слёзы. Её слог — будто вдох после долгого молчания. И всё же, играя со словом по-разному, обе писательницы приходят к одному итогу: их героини выходят из темноты. Но не на свет, а просто в пространство, где можно наконец дышать и «вернуться» в своё тело. Девушки из разных книг, с разными судьбами наконец проживают собственную травму так, чтобы она наконец перестала руководить ими. Я думаю, что именно в этом и заключается редкость их прозы: это не литература жалости, а литература выздоровления, где боль не ради боли, а ради правды.
На мой взгляд «роман с языком» состоялся в обоих произведениях. Потому слог в книгах точно передаёт характер героев. Он такой же живой, неровный, с шрамами. У Анны Шипиловой стиль резкий, отрывочный. Она не строит фраз, а как будто бросает их. Каждое предложение вдох, что ли, между приступами. Сначала меня это сбивало при прочтении, я была готова к более растянутому повествованию, но по итогу заставило не бегло идти по страницам, а остановится и тоже принять участие в жизни героев. Например это заметно в рассказе «Вместо», гже Шипилова пишет про двух сестёр — Алису и Лмзу. Сначала мы наблюдаем за их детством, потом сразу же: «К шестому классу на Лизу регулярно жалуются и девочки, и мальчики…», потом также резко взросление девочек и их жизнь без мамы, которая уехала в другую страну и почти не вспоминает их, потом их жизнь в студенческие годы: «На третьем курсе Алиса начинает работать медсестрой, и иногда после ночной смены ее подвозят на “ладах” и “рено” коллеги-врачи; Лиза приезжает к дому на то- нированных “лексусах”, “ауди” и “мерседесах”». Также резко мы узнаём о том, что Лиза стада героиновой наркоманкой, а у Алисы брак.
У Богдановой более медитативный слог. Как будто читатель сам становится участником этого шаманского танца под бубны. В её тексте язык работает как музыкальный инструмент — фразы повторяются, создают ритм дыхания. Если Шипилова пишет языком внешнего мира — уличным, живым, то Богданова создаёт внутреннюю акустику, где слова — эхо мысли.
Сцена шаманского обряда выстроена по принципу звуковой петли: удары в бубен, эхо голосов, ускоряющийся темп — и даже тело Ники «включается» в этот ритм: «Шаман бьёт в бубен и поет, что-то хрустально звенит на ветру, подпевают девичьи голоса. Ритм ускоряется, и Нику мажет, возможно, от выпитого из бутылки. Она щелкает резинкой по запястью». А ещё она использует редкие звуки: «Хрустально звенит» или «Те {бубенчики}, что успели потускнеть от времени, звучат глухо и устало, блестящие — тонко. Рядом дрожат обрывки ткани и длинные пряди волос, которые Ника сперва приняла за паклю». Мне кажется именно так, Вера Богданова делает внутреннюю боль слышимой, превращая сам текст в ритуал очищения для читателя.
Кроме запахов, о которых я бы также хотела ещё раз упоминать, книги почему-то задействуют и другие органы чувств. Мир у Анны Шипиловой можно почувствовать пальцами. Для меня, помимо того, что он пахнет железом, он ещё и шероховатый. Этот большой «организм» дышит сквозь трещины в асфальте, через дешёвые окна новостроек, через разговоры в маршрутках. Каждая героиня — как часть этого организма, пытающаяся не раствориться в общей ржавчине. Это мир провинциального выживания, где дети растут быстрее, чем успевают зашить себе носки. «Ржавая вода наполняет ванну… Алина просит мужа купить новые фильтры, а пока заматывает краны марлей — когда снимает эти повязки, находит внутри красных червячков», пишет Анна Шпилиолова. Здесь бытовая подробность превращается в метафору: вода, которая должна очищать, становится символом застоя и внутренней грязи.
У Веры Богдановой фон героини другой. Ледяной, будто пропущенный через фильтр боли. Её Староалтайск не имеет запаха и цвета. Там всё заморожено, всё стерильно. Однако любой другой пейзаж представить в этой книге невозможно, ведь только боль от мороза способна показать героине, что несмотря на то, что она сама уже и не считает себя живой, её тело ещё подаёт признаки жизни: «Темнота липнет к пуховику, втекает через ноздри. Мороз кусает лицо, и это единственное, что доказывает: я ещё жива» или «К деревне она возвращается по своим следам. Бубен оттягивает руку, становится тяжелее с каждым шагом от лабаза, раскаляется и, кажется, вот-вот оплавит куртку». Если сравнивать два мира, то рождается формула: грязь — доказательство жизни, как у Анны Шипиловой, а чистота — признак смерти, как у Веры Богдановой.
Однако, как только начинаешь проваливаться пальцами в снег Веры Богдановой или проводить рукой по ржавой двери гаража Анны Шипиловой, то эти ощущения отдаются болью по всему телу. Но, на самом деле, тело играет большую роль у обеих авторов. Например, у Шипиловой тело — это место, где оседает жизнь: «У неё на руках царапины от бритвенных лезвий, и она спокойно говорит: “Меня успокаивает боль”».
У Богдановой же, на мой взгляд, телесные ощущения имеют ту же функцию, но тело также выступает ещё и чем-то вроде архива, в котором записано всё: запах секты, руки отца, тишина больницы: «Во рту расползается медикаментозная горечь. Мороз кусает лицо, и это единственное, что доказывает: я ещё жива». Тело помнит, даже если разум притворяется, что забыл. Впрочем, как это бывает и в жизни — недаром ведь говорят, что очень часто болезнь приходит к нам через то, что мы не сказали, через травму, через боль, которую когда-то испытали и не отпустили.
При прочтении я ловила себя на мысли, что в прозе Шипиловой боль телесная становится почти утешением, а у Богдановой — наказанием. Но в обоих случаях это способ вернуть себе реальность и единственный способ проверить, что ты ещё существуешь. Думаю, что если когда-нибудь у меня найдётся время перечитать произведения «Скоро Москва» и «Семь способов засолки душ», то я точно включу себе аудикниги. Я бы советовала читать эти книги не глазами, а кожей, потому что они заставляют ощутить, что память течёт по телу, как кровь.
Кстати, помимо боли, есть ещё одна тема, которая проходит красной нитью через оба произведения. И, конечно, одно вытекает из другого. Это тема матерей. матерей, которых нет у многих героинь Шипиловой и Ники у Веры Богдановой. Например, в книге «Скоро Москва» матери не злые и не равнодушные, но сильно уставшие. Их энергия уходит на быт, и на любовь уже не остаётся сил: «Мама наняла репетитора, чтобы Алина поступила в вуз. Но почти не замечает её». На мой взгляд, обыденная фраза становится трагедией поколения. Девочки растут, наблюдая, как их матери выживают, пытаясь дать им лучшее жилье/образование/досуг. И, может быть, именно поэтому её героини устали сами.
У Богдановой материнство становится чем-то вроде морального долга: «По мере взросления Ники мать всё чаще ведёт себя растерянно: говорит слишком быстро, плачет, суетится, словно не знает, как держаться рядом с дочерью», «Мама двигает по столу чашку, переставляет её несколько раз, потом вытирает руки о передник. Кажется, она делает это не потому, что грязно, а потому что не знает, куда себя деть». Мать не знает, как говорить с дочерью, потому что и сама выросла в страхе — невысокая, худая, с поджатыми плечами, у неё красные глаза, а губы дрожат. И Анна Шипилова, и Вера Богданова подмечают: вот где находится одно из звеньев цепочки травмы, которая передаётся по женской линии. Мать не учит, как жить, потому что её саму никто не научил. В итоге героини обеих книг взрослеют не благодаря, а вопреки.
Боль также передаётся авторами через свет, но и он обманчив в мире травм. В обоих произведениях он кажется спасением, но оказывается просто новой формой боли. Например, у Анны Шипиловой свет передаётся электрические лампы новостроек, которые символизируют надежду, но освещают пустоту её героинь. Героини смотрят, как в окнах новостроек зажигается свет, как на будущее, которое всё равно не наступит. И этот свет не тёплый, не домашний, неуютный, а, скорее уставше и болезненно жёлтый. Он освещает не путь, а одиночество.
У Веры Богдановой же свет связан с сектой — сиянием, которое обещает очищение (сама секта ведь отца Ники ведь и называлась так же — «Сияние»): «Сияние, говорил он {Дагаев, отец Ники}, это способность чистых душ. Это бессмертие и неуязвимость, которые до- стигаются лишь на границе мира людей и мира духов». Но это не просветление, а обман. Богданова играет на контрасте: то, что должно нести спасение, становится формой насилия. «Сияние» слепит, обжигает, заставляет верить не в жизнь, а в подчинение. Да и все мы знаем, что чем ярче обещанное сияние, тем глубже тень, которую оно отбрасывает. И в этой тени — вся боль Ники, вся её невозможность жить на поверхности, в «свете». Поэтому истинное освобождение в романе наступает только тогда, когда Ника перестаёт искать сияние вовне — и учится видеть в себе тусклый, но настоящий внутренний свет, который не требует поклонения.
Мне кажется, оба автора пишут не столько о самой травме, сколько о возвращении к себе после неё. Наверное, это не та литература, которая лечит или утешает, но она напоминает: чувствовать боль — нормально. Иногда именно через неё мы находим путь обратно к себе. Правда, книга Анны Шипиловой «Скоро Москва» оказалась для меня ближе. Она, что называется, попала в меня — в мои собственные травмы, в мою боль. Я часто думаю о том, что взросление — это форма насилия над самим собой. Мы слышим фразы: «Повзрослей уже», «Возьми ответственность», — и привыкаем считать, что меняться можно только через боль. Но ведь это не всегда так. Самое страшное — что эта боль часто не оставляет нам права быть детьми. Не даёт выдохнуть. Наверное, этим взрослые и отличаются от детей: когда ребёнку больно, он плачет и ждёт, что кто-то подует на ранку; взрослый же молчит и привыкает жить с этой болью.