***
Деревянная покосившаяся ограда.
В сорняках пасутся белые петушки,
как хвосты, расправив листья под солнцем. Рядом —
расплылись цветные линии да кружки
на страницах влажных, грязных. Цветущий садик,
и лучи, и небо, пчёл полосатый рой
малолеткой жирно выведены в тетради,
что землёй пропахла глинистой и сырой.
На рисунке внучки — ирисы — исполины:
достают от нижних клеточек до небес.
А у ба стояли пивныки хоть на длинных
сильных ножках в вазе глиняной, но не без
акварельной невесомости на комоде
у окна веранды и, поглощая свет,
иногда казались девочке чем-то вроде
облаков, преображающихся в букет.
А теперь веранды нет и огрызок дома,
после взрывов недоеденного огнём,
даже в мае представляется монохромом:
ни одной цветной полосочки нет на нём.
***
вера надежда любовь
перед бедой едины
вера хоронит сына
надя хоронит сына
люба хоронит сына
вера и надя русские
люба из украины
вера надежда любовь
сёстры по вере только
нет от их веры толку
нет от надежды толку
нет от любови толку
вася в гробу и ваня
море цветов над толькой
вера надежда любовь
больше не верят в бога
вера молилась много
надя молилась много
люба молилась много
благословляла каждая
сына перед дорогой
вера и надя вовсю
лепечут наперебой
сын мой погиб как герой
сын мой погиб как герой
сын не погиб он герой
любовь лишь
над мёртвой правдой
молча стоит горой.
***
Не успел моргнуть —
опала листва, заросли могилы,
где ты был, чем ты жил —
не вспомнить, когда вот так,
шелестя плащом,
бредёшь меж надгробий или
погружаешься, стоя,
в кладбищенский полумрак.
Смерть свила на верхушках
костлявых деревьев гнёзда,
притворилась крикливым
разнузданным вороньём,
«…где я был, чем я жил,
почему я пришёл так поздно,
чтобы с каждым из самых
близких побыть вдвоём?..»
И теперь на спокойные глядя
родные лица,
ощущаешь дыханье глубокое
сквозь гранит,
словно ты перестал сам себя
обвинять и злиться,
словно ты это умер и совесть
твоя молчит.
***
Боже Мой! Боже Мой!
Для чего Ты меня оставил?
Для кого Ты меня оставил среди руин?
Я не Авель.
Но меньшим жертвовал даже Авель.
Я не Каин. — Землёю проклятый
до седин.
Боже Мой, Боже Мой,
почему не забрал меня лишь
(я не помню, на кой пошёл тогда в
магазин…)?
Мы с Тобой местами, видишь ли, поменялись:
у Тебя — мои родные,
а я — один.
Боже Мой! Боже Мой!
Под завалами — не младенец
остывал чумазый
в конверте кровавом — Ты! —
рядом с мамой, мамой мамы.
Куда мне деться
от себя в пределах видимой
пустоты?
Боже Мой, Боже Мой,
так смотрел я в лицо любимой,
так стучал в её сердце сквозь неподвижный взгляд,
что и Ты не осудишь, Господи,
если мимо
чашу гнева не пронесу
по дороге в ад.
***
Я хотела бы знать все псалмы наизусть
и хоть сколько-то верить, что не убоюсь
ни единого зла,
но у смерти повсюду так много долин,
человек выгорает травой между мин
и — зола.
Я хотела бы думать: ты просто молчишь,
тишина — это форма бездействия лишь,
не начало конца,
но у жизни порою навалом причин
человека оставить один на один
только с тенью Отца.
Я хотела бы помнить ребёнком себя —
тем, который живое, как Бога, любя,
и травинку берёг,
но не помню и больше любить не могу,
и зовёт меня кто-то на каждом шагу —
и не ты, и не Бог.