монопьеса из времён доочаковских и до покоренья Крыма
Ночь. Старая русская императрица Елизавета Петровна, дщерь Петра Великого, глядя в потолок, лежит на спине в отделанной серебром опочивальне на роскошном ложе, украшенном голубым штофом (тяжёлый шёлк), лазоревой и красной бахромой.
На балдахине — вышитые серебряными нитями крест, царская корона и замысловатый с завитушками вензель императрицы. У изголовья государыни — герб Российской империи, декорированный серебром и шёлковой тканью.
Что за жизнь началась! То кашель и кровь горлом пойдёт (прикладывает платок ко рту), то пятки опять зачешутся. Пятки-то у меня всю жизнь чешутся, разве что теперь чаще стали блаженства от меня требовать, а я — от своего окружения. Но вот кашель и кровь из горла — это что-то новенькое. Всего-то месяц, как началось. Или уже год? Или два? Забывать уже стала, время спрессовалось, как древесная стружка у мастеровых. Язвы вот на ногах появились, или, вернее, раны открылись, которые давно зажили… Но сейчас только горло беспокоит. (Кричит) Эй, караульные! Ко мне! Бегом!
Прислушивается, приставляя руку к уху и оттопыривая его. А в ответ — тишина.
Я так и знала! Спят караульные. Опять спят! Оба. Если у входа в мою опочивальню спят, то что же тогда по залам и у входа во дворец творится!.. Наверняка и там тоже дрыхнут, как сурки… или как суслики, да ещё и с храпом по всю Ивановскую. Вот так всегда. Никакого порядка! Герцог –тьфу, какой он герцог! — мелкий дворянчик курляндскийБирон на моём месте живо бы тут порядок навёл! Всех бы в пыточную отправил или сразу на плаху… Ох, не берегут подданные свою матушку-императрицу. (Снова кричит) Караульные! Хоть один, проснитесь! Служба государыне не терпит отлагательств!
Опять прислушивается.
Храпа вроде нет — должны услышать караульные. Повелеваю привести ко мне лекаря… лейб-медика Ваньку… или, как его там, Иоганна Лестока, он лучше всех умеет мои хвори исцелять. Правда берёт дорого, подлец! За одно кровопускание то пятьсот, то две тысячи рублёв! Олигарх чёртов! Говорит, одна и та же процедура по сложности сама от себя раз от раза отличается. Причём, чем дальше, тем всё заковыристее становится! И фрейлину Софьюшку Закревскую позовите срочно, она лучше всех умеет моим пяткам потрафить! Как чесать их умеет, шалунья этакая — пальчики оближешь! Впрочем, графиня Мавра Шувалова, статс-дама и супружница Петруши Шувалова, моего министра, генерал-фельдмаршала, сенатора и прочая, и прочая… она, пожалуй, пятки лучше чешет. Да и Аннушка Воронцова, жена нынешнего канцлера и кузина моя, тоже хорошо, ох, хорошо! Как чесанёт, так и радость мне — кажется, что жизнь сложилась! И Маша, вдова Головина, его вторая жена — ох, и мастачка… и мастрячка!.. Ой, запамятовала… Закревская-то уже не Закревская, а целый год как Апраксина, замуж выскочила… с моего благословения, такова была моя воля, воля государыни-солнца! Да вроде и не чесала она мне пятки-то, ибо не умеет… Ой, да и Ванька Лесток в опале, я его сначала в Углич сослала, а потом в Устюг Великий. Надо бы обратно вернуть, пусть меня научит… вылечит, вернее. Впрочем, нет, не стоит, он уже забыл лекарское дело, ведь столько лет прошло. Интриганом был! Шпионом от французов! Спелся с ними, в самую гущу интриг полез. Не надо его! Подать мне хорошего лекаря! Настоящего! Плеяду лекарей! Консилиум! Я всех оплачу! Я самая богатая государыня Европы и могу купить себе здоровье и качественное лечение. Караульные, ко мне!
Тишина. Женщина приподнимается на одном локте, поворачивается лицом к залу.
Никого. Пустота. Не только снаружи, но и внутри меня темень кромешная. Встать, что ли, самой, без помощи слуг и фрейлин? Уличить, что ли, гвардейцев в нарушении устава гарнизонной и караульной службы и регламентов? Ан нет! Пусть отдохнут солдату́шки-бравы ребяту́шки! Умаялись за день на службе у великой Елизаветы Петровны… Они когда-то на трон дщерь Петра Великого посадили, поблажку им дам сегодня, как и вчера, и позавчера… Ну, что за жизнь такая! Вот опять кровь горлом, а лекаря нет как нет. Хоть бы носом, как у моих гвардейцев после драк, а то всё горлом да горлом (кашляет, снова прикладывает платок ко рту, тяжело дышит). Вот снова течёт, весь платок мокрый и алый стал, сменить надо… Эй!!! Эй!.. И как дальше жить… ведь мне ещё жить да жить. Как, спрашивается? Вот вытечет из меня вся кровушка, плакать ведь Россия будет. Весь народ. Все вместе. Как один. Навзрыд. В народе бают, что так ещё вирши слагаются… Империя без крови останется. Где они ещё такую добрую матушку-императрицу возьмут? Не найдут ведь! Второй такой Елизаветы в истории России больше не будет… Не предвидится… Получат опять Аньку Иоанновну с курляндской неметчиной в придачу… Впрочем, не получат, я соломку-то уже подложила. Эй, есть тут кто-нибудь в конце концов? Отзовись!
Тишина. Елизавета с трудом свешивает ноги с ложа, пытается подняться, но встать у неё не получается, снова тяжело садится (с шумом бухается) на кровать.
Начинают потихоньку чирикать пробудившиеся птицы, раньше их не было слышно. Потом щебетание усиливается. Затем птицы стихают, щебетание становится едва слышным.
Вот птахи мои проснулись…. Птички небесные, вечные странники. Избранники мои… Разбудила я вас, детки мои малые. Ну, почирикайте вместе со мной… разомнитесь немного вместе со своей матушкой-императрицей, днём потом поспите. И я сейчас встану, с вами разомнусь. Ох, кости мои. Ох, косточки!
Опочивальня освещается ярче и теперь видно, что в ней повсюду расставлено множество бронзовых клеток с птицами разных видов: и с лесными российскими, и с экзотическими африканскими (разноцветные попугаи).
Ох, боюсь, не встать мне самой этой ночью. Помощь нужна. Где Разумовский, мой супруг перед Богом? Где друг Шувалов, моя правая рука? Где все, кто ни попадя? Где все, кто попадя или попало?.. Ну, ладно, посижу пока одна, отдохну от дел праведных. А то бока уже болят лежать. И почему говорят, я взбалмошная? Я танцевала намедни, сама встать смогла, не так, как сейчас, не поддерживал меня никто. Княжна Катька Белосельская, тоже фрейлина моя, молодая совсем, мне бы её возраст, призналась по секрету, когда я её к стенке припёрла и хорошо наградить обещала… Сказывай, говорю ей, как меня мои подданные, мои придворные дамы, мои фрейлины, кличут. Живо, говорю! И под ребро ей палец сую указательный. Она молчала поначалу, как рыба об лёд, хитрила. Изворачивалась и так, и сяк, и этак, и иначе. Я ей: мол, титла у тебя есть, не нужна тебе ещё одна, зато получишь Орден святого апостола Андрея Первозванного и поместье о пятьсот душ… или о пятисот душ… или с пятьюстами душами?.. неважно! Пару тысяч душ в итоге пришлось посулить. И ещё денег тысячу рублёв серебром в придачу, не золотом же её одарять. Я за ценой не постояла. Сторговались. И ведь дам, как пообещала, сдержу своё слово. Я щедрая государыня и всегда слово своё крепко держала, потому и на троне двадцать лет сижу крепко. И задница моя крепка! И кавалеры мои быстры! Кавалерия… Указ выпущу завтра… Призналась-таки Катька. Взбалмошной, отвечает, тебя называют, государыня-матушка. И чего я вдруг взбалмошная? И было-то у меня всего пару-тройку причуд за двадцать лет правления. Ещё пару-тройку — за столько же следующих лет будет. А то и не будет. И это называется взбалмошная? Ну, было ещё один раз, что пудру после бала не получилось у меня со своих волос смыть — некачественная оказалась, французы подсиропили. Ну, покрасила я волосы в чёрный цвет. Правда, совсем не помогло — краска никуда не годилась. Да и рыжеватость моя никуда не делась… Как только они посмели своей государыне такую дрянь подсунуть! Пришлось повелеть, чтобы цирюльник наголо меня обрил. Слава богу, чёрный парик оказался качественным, волосья с него не лезли — на голове сидел крепко. Вот сами посудите (ой, к кому это я обращаюсь, тут же нет никого!): не одной же мне лысой ходить, париком макушку прикрывая! Ну, повелела я всем своим придворным фрейлинам тоже наголо побриться, и что? Что тут такого, я вас спрашиваю?! Дамы волю государыни блюдут — все побрились. Кто сам не побрился, того мой цирюльник обкорнал. Пустяковина сущая! И это называется взбалмошная?! Ну, и что такого, что во время балов мне могло понравиться… или не понравиться какое-то украшение на платье фрейлины! Ну, и что, что я брала ножницы и самолично срезала это украшение с платья нахалки! Пусть не надевает драгоценности краше моих! Пусть не выпендривается и не пытается затмить свою государыню-царицу! Ну, и что, что срезать могла не только с платья и не только драгоценности, но и с головы — розу! И это взбалмошная? Да, я такая, я могу и волосы своими руками отрезать прямо на балу у той, на кого мужчины косятся больше, чем на меня. Смотреть должны только на свою государыню! Разве это взбалмошная? Я никого не заставляю делать мне комплименты, даже не намекаю на это. Но ведь каждый день все только и трындят, какая я красавица, как я прекрасно выгляжу и какие чудесные-прелестные на мне наряды. Больше эпитетов — это не меньше. Кашу маслом не испортишь. И если хвалят, что ж, значит, так тому и быть. Значит, всё истинная правда. В последней инстанции. Значит, так оно и есть… Хотя… хотя последняя инстанция — это всё равно я, великая государыня Всероссийская. Вот если бы один человек хвалил, то можно было бы посомневаться: не лукавит ли, не заискивает, не добивается ли незаслуженно моей ласки и милости? А коль такая орава, если все гурьбой трындят, то какие могут быть сомнения. За правду можно и щедро награждать. Да и не можно, а нужно, не то перестанут говорить правду. Впрочем, я сама о себе знаю, что красавица, но ни одному художнику не позволю малевать меня в профиль, да и неправда, что я курносая… Главное, я хлебосольная, любезная и гостеприимная! И душа у меня добрая-предобрая, как у всякой истинной русской барыни-боярыни! Казней вот в моё правление не было опять же… На том свете мне это зачтётся. Бог всё видит!
Елизавета замолкает и слышно, как она несколько раз тяжко вздыхает.
Да, казней при мне не было. Не кровожадная я. Отменила я казни от имени державы моей. Вот даже был однажды случай, что независимый суд хотел колесовать Наташку Лопухину. Это та самая стерва, у кого я клок волос с её глупой башки выстригла. Могла бы и выдрать, но всего лишь выстригла! Помню, как сейчас, унижала она меня, когда правила Анька Иоанновна, сестрица моя двоюродная. Думала сия Наташка, что бумеранг ей обратно не прилетит. Я простила ей, я не злопамятная, но я… не забыла. Память-то у меня крепкая. Вернулся бумеранг в иные времена. И она забылась и совсем обнаглела. Посмела прийти ко мне на бал с такой же розой в волосах, какая и в моих была. И как только она о моём намерении узнала! И где такую же розу нашла? Ну, и поставила я её на место — на колени перед собой, перед всем честным народом, городом и миром! Велела подать ножницы и выстригла эту розу вместе с её локонами. И парой звонких пощёчин сию науку закрепила. Ништо ей, дуре! И это называется взбалмошная?! Невинность Лопухина при мне изобразила — сознание потеряла, а сама потом вместе со своим семейством вступила в сговор с маркизом Ботта, дипломатом от Габсбургов, и с моим опальным гофмаршалом Лёвенвольде, её прежним любовником, которого я уже в ссылку в Соликамск успела отправить. Снюхались, списались, стервецы. Хотели супостаты опять Брауншвейгов, будто в отместку мне, на трон вернуть. Кучу баб неразумных в заговор втянули: родственниц и подружек. Настоящий бабий бунт! Хиханьки-хаханьки им, видите ли. Заговор-то раскрылся, не мог не раскрыться! Мои верные слуги из Тайной канцелярии не дремали, фишку ловили! Задавила я крамолу в зародыше, чтоб другим неповадно было. Вот колесовать её суд и порешил, независимый-то. Да, колесовать, никак иначе. Да и следовало за такое, пожалуй. Заговор против помазанницы Божией! А я по доброте душевной её помиловала. Разве что кнутом бить велела, язык вырвать, в Сибирь сослать и всё её имущество конфисковать… Ох, не дура я, и понимаю, что это Лесток тогда свои интриги мутил, вице-канцлера Бестужева-Рюмина свалить хотел, провокации устраивал: Наташку и её сына в интригу втянул, развёл их, как детей малых. Но мне весь тот конфуз на руку был: стало возможно деликатно убрать Лопухину со всем её гнездом со скрижалей истории. И из анналов тоже. Бестужева я оставила на месте, полезный он для дел державных человек был. Я его даже повысила, канцлером сразу сделала. И до сих пор был бы канцлером, если бы в опалу не попал. Как только я захворала, списал он меня со счетов, подлец этакий, и генерала Апраксина, который с королём Фридрихом воевал, своим умом без моей воли и санкции решил из армии отозвать. Предательство натуральное! И лично меня предал, и всю Российскую империю вместе со мной. Правильно я Бестужева лишила графского титула, чинов и всех наград. Наука ему будет. Пусть не задаётся впредь!
Опять усиливается птичье щебетание.
Елизавета внимательно всматривается в зал, заходится в кашле, прикладывает руку с платком ко рту.
Кто тут? Есть кто или мне показалось? Если есть кто, отзовись, не таись! Показалось… кому тут быть… совсем некому… Вот только что раздражала тишина, а теперь вдруг её захотелось. (Птицам) Угомонитесь вы, детки мои… Чего пищать без толку? Всё одно нас с вами никто не слышит. Спите уже! Баю-бай, поскорее засыпай!
Опочивальня затемняется. Зрителям опять видна только стоящая посреди сцены кровать императрицы. Птицы, словно по команде, и правда, затихают.
Вот как слушаются меня детки мои. Вмиг умолкли… Темнота кругом, и видеть я плохо стала… Взбалмошная! Эка чушь. Ну, взбалмошная, и что?! Только я себя могу взбалмошной назвать… или признать таковой, а не кто-то другой! Да и не взбалмошность же была главной в моей жизни. Продолжение великих дел Петра Великого — вот что было главным, остальное — детали, маленькие личные слабости, сама их знаю и признаю́. Батюшка мой въехал в Петербург после того, как Карле Двенадцатому с его шведами по носу тумаков надавал, рожу набил. Карла-то двенадцатым был по счёту, а не первым, значит, и не великий он. Нумерология! Наука такая имеется. И Бог так изначально порешил… В общем, батюшка вместо празднования победы под Полтавой отпраздновал пришествие в сей мир меня, его любимой дщери. В декабре 1709 года я на свет уродилась. В Коломенском. Помню, как сейчас, так прямо и сказал: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою дочь!»
Елизавета потягивается, кашляет и прикладывает платок ко рту.
Вот опять кровь и платок хоть выжимай, а самое время пошутить. Шучу я порой сама с собой. Не помню, конечно, момента, когда батюшка так говорил, да и никто таких моментов при своём рождении не может помнить. А кто говорит, что помнит, не верьте им — мошенники! И мне нельзя верить, но я не мошенница, я шутница. Не зря же меня… взбалмошной называют… Ох, и баловал меня батюшка всю его… и мою жизнь! В детстве моём не раз на ноге своей качал. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Я его обожала, а потом, как на престол взошла, стала продолжательницей не только его рода, но и его дела. Да и не могла я не стать и не продолжить. Иначе чего же я на трон села и какая бы я сама была великая государыня без этого! Для того и воссела, чтобы дело батюшки продолжить! То-то же! Пусть кто-то попробует в сумление войти — живо с Тайной канцелярией познакомится.
Ну, ладно, не сама помню слова отца, а мне потом люди добрые подсказали, пересказали, передали по секрету, когда я уже разумом созрела и запоминать могла, поэтому и помню. Никогда прежде Романовы дщерей своих Лизаветами не называли. Я первой стала! Обожал батюшка имя Лизетт. За полтора года до моего рождения шестнадцатипушечная шнява с этим именем была спущена на воду — первый… а может, и не первый, но один из первых кораблей русского флота, сработанный русским мастером на русской верфи в Петербурге. Не какой-нибудь там ботик, а настоящий корабль! И не рабами Рима, а посконными русаками! И кобылка любимая батюшкина персидской породы тоже была именем Лизетт. И любимая батюшкина собака-терьер опять же Лизеттой звалась. Всё своё любимое батюшка так называл. Меня, так же именовав, тоже уважил и побаловал, хоть и не первым ребёнком я у него народилась и даже не первой дочерью… пусть зачатой и рождённой и вне брака… да неважно это, мы ж все люди давно современные: брак-не брак, венчан-не венчан, свадьба-не свадьба, в пробирке-не в пробирке. Кровь-то царская не в каждом и не в каждой течёт! А вот во мне течёт! Да и всё одно потом привенчали меня, узаконили свой брак мои венценосные родители. Я стала царевной, батюшка мне титлу сию пожаловал. А когда сам принял императорскую титлу, то стала я цесаревной! Давно всё это было, ох, давно. Давно и неправда… никто не смеет неправдой назвать, даже если так и есть. Всё святая истина. Вот те крест! (Крестится). И никто не смеет незаконнорождённостью мне в нос тыкать, иначе в Тайную канцелярию отправлю, там негоднику укажут на его неправоту и на дыбе покажут, а главное — докажут на примерах, почём фунт лиха! Батюшка всегда знал, что я буду первой. Большое моё будущее предвидел. Любил он своё… не отродье какое-нибудь, а творенье. Петра творенье. Петровна я! Точка! Баста, значит, по-французски… или это не по-французски?
Прикладывает платок ко рту.
Хоть я и взбалмошная, но я не дура какая-нибудь, как Наташка Лопухина! Я, на приклад, французский, как свои пять пальцев, знаю. Говорят, что лучше русского на нём щебечу, со всякими изысками и изяществами! Как птичка… вон сколько их у меня, птичек-то, деток моих с ангельскими голосами. И главное — со всякими французами и просто со знатоками французского запросто могу изъясняться и запанибрата и запанисестру. Все признают это моё искусство. Всяк сущий язык. Как на трон воссела, всем моим немцам французский в спешке учить пришлось, чтобы мне потрафить. А ещё я красавица писанная… раньше была… И сейчас красавица… ещё писанней! Мы стали более лучше одеваться! Пусть кто-то посмеет меня опи́сать или оспорить, что я… уже писанная, живо с Тайной канцелярией в десна поцелуется! Так с ней задружится, что дёсна кровавыми станут — без зубов останутся. Голыми-лысыми окажутся дёсна! Помню, ещё при жизни батюшки мы вместе с единокровной моей старшей сестрицей по матушке и по батюшке Аннушкой нарядились в испанское платье и встречали Петра Великого, который… не помню уж, откуда он тогда возвращался. Из каких далёких земель или ближних краёв. Все только на меня глазели, пялились, а французский посланник вообще очей ни на один миг с меня не сводил, что-то там себе на ус мотал и в уме записывал. Воображал всякое. То ли меня возжелал, то ли пытался сохранить в памяти всё, что видел, для своих будущих мемуаров: и для истории, и для вечности. А может, раздевал меня взором наглец этакий — впрочем, я не была против. Пусть себе сублимировал! Потом на батюшкиных ассамблеях я блистала французскими нарядами и драгоценностями. И все опять не сводили с меня глаз… эх, юность… А как я танцевала! Никто не умел таких фортелей выделать, как я. Я и сейчас могу… не хуже… Я ещё ого-го! Да и почерк у меня каллиграфический, если кто не знает. А если кто и не знает, то всё равно хвалит. И пусть говорят, что я необразованная и до поры до времени даже не ведала, что Англия — это остров… Всё это пустые слухи, ведь вот прямо сейчас-то я уже в курсе, что Англия — остров! Да, остров! И не один, там островков много всяких мелких и разных! Ну, и что, что читать не люблю! Зато ум у меня державный, государственный! Я могу даже спрогнозировать, что какой-нибудь иностранный супостат-щелкопёр накалякает обо мне в будущем: дескать, беспорядочная и с причудами, распорядок дня не соблюдает, живёт, как бог на душу положит, со всеми фамильярная, гневливая и матерщинница, каких, мол, свет не видывал… Опять это «взбалмошная» покоя мне не даёт. Зациклилась я, что ли? Ох уж эта Катька Белосельская! И надо же было ей расколоться, проговориться, когда я её прижала! Не умеет язык за зубами держать!
Екатерина ненадолго умолкает, будто рефлексирует.
Да, я чувствительна и эмоциональна. Да, у меня настроение часто меняется в зависимости от погоды и от того, с какой ноги я поутру встала. Да, мой характер непостоянный. Но я добрая. Я — сама доброта во плоти! Я и наружно прекрасна, и душой красива. Вот, на приклад, узнала я как-то о том, что Бог наслал на басурман в Лиссабоне кару в виде землетрясения и что город превратился в руины, а десятки тысяч человек погибли, так я рыдала и денег им повелела выделить, хотя Португалия где-то на краю Европы обитает… может, тоже на острове. У нас даже дипломатических отношений с ней не было. Да и сейчас их нет. Может, племяш Петруша, Пётр Третий, наследник мой, отношения сии установит… И да, живу я, как мне Бог на душу положит, по его наущению и установлению. Я верую в Иисуса, Господа нашего. Богочеловека, Мессию, Демиурга. А остальные слухи про взбалмошность и не только их, поди, Катька Белосельская сама и распускает. Как пить дать, она! Как же я сразу-то не догадалась! Небось, чушь такая и до потомков дойдёт. Зря мне Катька про это сказала, надо будет с ней разобраться… в Тайной канцелярии. И я не матерщинница! А обсценную лексику — да, такую, если по-культурному или по-научному выражаться! — я лишь в сердцах употребляла. Один раз. Ну, два раза, ну, три… в день. Я верую и не раз небесам это доказала!.. Верую в Бога, в Троицу, в Бога-отца, сына и святого духа. В Иисуса Христа по православному обряду и обычаю нашему, а не еретическому, как у католиков. Как богомолица я не только в Петербурге всё время проводила, но и в Белокаменной. Да-да, в первопрестольной нашей столице, внутри и окрест которой много отеческих святых монастырей: Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский и Троице-Сергиев. Вот Троице-Сергиев монастырь моей… Божией милостью стал лаврой и увенчался самой высокой колокольней в моей и батюшкиной империи. Я жалованную грамоту лавре выписала на обширные вотчины в разных уездах. Богатой стала сия лавра! Озолотила я её. Пешком как паломница вместе со всем двором и фаворитами я туда-сюда хаживала, неделями и даже месяцами. В один год моё богомолье заняло целиком всё лето. Если не могла идти, уставала, то отдыхала, но весь путь к лавре шла пешком! Своими двумя! Это физкультура, а, следовательно, здоровье — долго жить буду. Как сейчас помню Троицкую дорогу. Шла и шла по ней, грехи отмаливала, хоть и нет у меня грехов, но на всякий случай, мало ли. Вдруг муравья какого где нечаянно по пути придавила. Или ногу букашке какой, сороконожке, на приклад. Бог-то всё видит и спросит, когда мой час наступит, по гамбургскому счёту! Я под ноги гляжу. И на небо тоже. Я очень набожная императрица, не чета каким-нибудь… французским Помпадуршам. Как только мои ночные поскакушки… балы заканчивались, я тут же спешила к заутрене… к заутреням! И не раз охотой жертвовала ради того, чтобы помолиться или на богомолье отправиться… Истинно верую! Вот те крест!
Императрица несколько раз крестится троеперстием и заходится в кашле, держа платок у рта.
Вспоминается… Очень ярко… Помню, как сейчас, свои поездки в Малороссию, на родину Лексея моего, милого Алёши Разумовского. И как Киевский Печёрский монастырь посещала, где две недели гостила на богомолье — про это помню. Сей монастырь тоже лавра, как Троице-Сергиев. Не я ему статус лавры даровала, а регентша царевна Софья, сестрица батюшкина, тётка моя… эх! а могла бы и я! И чего она поторопилась?!. Я Кловский дворец при лавре заложить повелела, чтобы царским наследникам было где остановиться, когда туда наезжать станут и надо им будет и отдохнуть перед богомольями. Сама я молилась там истово. Я ведь нарочито от заранее намеченного маршрута отклонилась, чтобы святых отцов посетить. Душу они мне искалечили… эээ… излечили, спасибо им, касатикам. Ещё я приказала Растрелли заложить царский дворец в Киеве, матери городов русских. Да что там заложить — построить! И ведь построил архитектор сей Мариинский дворец — красота неземная… жаль я его сама ни разу пока не видела! И ещё я лично заложила первый камень в фундамент киевской Андреевской церкви. Далековато, правда, туда ездить, а уж ходить — и подавно. Не находишься… Но вот как только на ноги встану, так сразу туда и поеду… пешком пойду… Ох, нутром чую, раздербанят всё моё наследство потомки… узурпаторы окраинные, по ветру пустят, басурманам окаянным… турецким продадут!
Духовник мой и наставник Федя Дубянский, протопресвитер, всегда подсказывал мне по части веры православной, что и как. Всегда я его советов слушала. Старообрядцев-богоотступников по его подсказку, как это и батюшка делал, давила, что есть мочи. Вот крещусь я троеперстием (крестится), как и положено, а не двумя пальцами. Троеперстие — это не кукиш, как его богохульники-старообрядцы называют, а знак Божий! Синоду я больше прав пожаловала, чтобы святые отцы правду православную на Русь продвигали. Огнём и мечом! Нет, не так. Любовью и лаской, по возможности, но настойчиво. Словом и делом. Святую Библию на язык родных осин при мне перетолмачивать закончили. При батюшке работа началась, при мне завершилась. На века теперь! Есть отныне и вовеки веков у России своя собственная Библия! Не какая-нибудь басурманская!.. Я издала указ и повелела выслать из России всех жидов. Помню, как сейчас, сей документ. Этот я самолично сочиняла: «Из всей нашей империи, из городов, сел и деревень всех мужеского и женского пола жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со всем их имением, немедленно выслать за границу и впредь их ни под каким видом в нашу Империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере греческого исповедания». Я была настойчива в этом вопросе, не раз указывала: «Оные жиды в нашей Империи, а наипаче в Малороссии под разными видами, яко то торгами и содержанием корчем и шинков жительство своё продолжают, от чего не иного какого плода, но токмо, яко от таковых имени Христа Спасителя ненавистников, нашим верноподданным крайнего вреда ожидать должно». Я боголюбивая, посему имущество у них я не отбирала, выселить за кордон велела со всем их скарбом. А если кто хотел покреститься и принять веру христианскую православную, тех я не выселяла, тех в Империю мою впускала и после этого из государства уже не выпускала. Пусть живут и размножаются как православные христиане. Писали мне ходатайства и из Генеральной войсковой канцелярии Малороссии, и из Лифляндской губернской канцелярии, чтобы я разрешила временный въезд купцам-жидам: мол, выгода от этого великая будет. Но я наложила вето: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Однако ведаю я, что не исполнили мою волю в полной мере слуги государевы. Все свою корысть блюдут, сопротивляются. Остались жиды на Руси! Ну, и пусть их!
Басурман-мусульман в державе я тоже держала в ежовых рукавицах. Я повелела разрушить все мечети в Казанской губернии, которые после запретительных указов незаконно были построены. Я наложила табу на строительство новых мечетей! Епископ Лука, мой верный слуга и служитель Синода на Казанской кафедре, выполнил моё повеление — было пятьсот капищ басурманских, осталось сто. Вот как служить надо мне и Господу нашему! Настоящий миссионер! Столько заблудших овец привёл к Всевышнему, Богу-отцу, Иисусу Христу-сыну и Святому духу! Столько новообращённых христиан в империи появилось! Коль где-то прибыло, значит, где-то убыло — басурман убыло! Все нынче видят, какая я боголюбивая матушка-государыня. И подданным своим благодетельница.
Однако же я разрешила буддийским ламам в Россию с восточных стран приезжать, указ издала — есть у них тут паства малая. Эти тихие, спокойные, малочисленные: ни мне, ни православному священству, ни истинно верующим прихожанам жить не помешают. Все ламы, как один, присягнули мне на верность, я их от всяких сборов и налогов освободила. Пусть их!
Императрица о чём-то задумывается и начинает суетливо себя ощупывать, как будто что-то ищет.
Вот у меня тут даже освящённая монетка имеется. Я её в Троице-Сергиевой лавре святила, когда на богомолье туда ходила. Куда же она запропастилась? Только что была! Ай-ай-ай! Неужели потеряла? Всегда её при себе держала. В исподнем. Бывало, сплю себе, сплю, а она как в бок кольнёт! Причём, то в правый, то в левый. А порой и оба сразу, как будто монета раздвоилась. Сама по исподнему туда-сюда перемещается. Как кольнёт, так я каждый раз как в очередной и осознаю свою… Месси́ю, нет, ми́ссию… православную, державную и державницы! Много таких монет в моей империи начеканили, но именно эта — мой особый экземпляр и тайный амулет, никто о нём знать не знает, ведать не ведает. И нечего всем знать о моих девичьих секретах! Должна быть в женщине какая-то загадка.
Елизавета опять начинает кашлять, прикладывает платок ко рту.
Снова суетится, ощупывает себя и восклицает:
Нашла! Вот она, моя родимая, а то я уж страху натерпелась от мысли: а вдруг пропала, вдруг воры украли! Вот он, мой родной амулетик! И чего вдруг монета сия амулетом моим стала, я и сама нынче не помню и не понимаю. Запамятовала, видимо… Но амулет! Амулетик! Так тому и быть!
Елизавета потрясает над головой золотой монетой, держа её двумя пальцами правой руки.
Ах, амулет мой, амулетик! Не могу усидеть на месте, не в состоянии… Хочу встать и в сильном волнении… или возбуждении побродить по опочивальне, покружиться в бешеном ритме… танца, но вот что-то с ногами сделалось. Отделились от меня как будто. Не хотят передвигаться. Своей самовольной жизнью живут, хотя я им права такого не давала, указов на это не подписывала. Ну, ладно, надо иметь выдержку, на то я и императрица. Бог терпел и мне велел. Будет и на моей улице праздник. Дождусь рассвета, утром пешком похожу, разомнусь и даже попрыгаю в танце… мазурку, на приклад. Прыг-скок, как зайка… Ах, амулетик! Я не переживу этой радости… Смейтесь надо мной, я глупая… Чего это я! Одна я тут, смеяться надо мной некому! Могу позволить себе разные эмоции. Могу и сама посмеяться и первой, и последней… И даже над собой… Ах, амулетик мой родной любимый! Чего-то прямо сейчас по саду побродить захотелось. По вишнёвому… Надеюсь, без моего указа вишнёвые сады в России пока не повырубали. Я подобной воли не изъявляла! Изъявляю такую: дворянские поместья-гнёзда должны покрыться вишнёвыми садами, чтобы из поколения в поколение в каждом роду по наследству передавались.
Императрица целует амулет. Подкидывает его вверх и ловит.
Ать! Поймала! Ах, монетка! Красавица! И я красавица, и монетка! На аверсе — я, великая государыня-императрица Елизавета Петровна! (приглядывается) Чего-то у меня тут двойной подбородок, никогда его раньше на монете не замечала. В жизни-то у меня нет такого. Никогда такого не было и вот опять! Что за напасть! Ах, подлец, сей гравёр! Мастер-ломастер! Ай-ай-ай! Беспредел какой-то! Нет у меня двойного подбородка и не было никогда. Кто на монетном дворе гравёром сейчас служит или… прежде служил? Ванька Лефкен? Тимошка Иванов? Аглицкий супостат Бенджамин Скотт? Скотина! Али ещё кто? Оного ещё не уволили без выходного пособия? До сей поры он не в Тайной канцелярии? Беспредел какой-то! Ну, разберусь потом… поутру… со всеми негодниками. Заодно и с Катькой Белосельской. Взбалмошная я у неё, видите ли… А что там на реверсе? Тут полный порядок! Герб моей… и Петра Великого империи. Двуглавый орёл. Чистое золото. И чего-то я о монете этой сейчас вспомнила?.. Вспомнила, а вспомнить, почему вспомнила, с чего вдруг мысли такие глубокие чело моё бороздят, не могу… или не чело, а под челом?.. Эх, память! Старею, что ли?! Не дождётесь! Ах, амулет!.. Ну, чего вдруг монета стала моим амулетом? Вот стала, а почему, я запамятовала, а вспомнить хочется. Стала и стала. Значит, ей так положено… Вот сейчас как сама встану и… стану молодой и здоровой, как на этом амулете, пусть и с двумя подбородками… я и сейчас молодая! Как выскочу! Как выпрыгну! Полетят клочки по закоулочкам!
Елизавета пытается подняться, но встать на ноги у неё не получается, снова тяжело садится (с шумом бухается) на кровать.
Опять начинают громко чирикать птицы. Щебетание постепенно усиливается и становится непереносимым (для зрителей). Затем резко стихает. Наступает «гулкая» тишина, после чего щебетание становится едва слышным.
Говорят, да и сама я ведаю, что мать моя, Екатерина Первая, в своём завещании в очереди на царствование поставила меня на третье место после племянника Петруши (ставшего Вторым) и Аннушки, моей единокровной и по батюшке, и по матушке старшей сестрицы. Два с половиной года, которые моя матушка правила единолично после смерти батюшки, всякие интриги плелись, партии-коалиции составлялись и распадались. Даже с племянником Петрушей обвенчать нас хотели. Была такая задумка. Не моя, но и я была не против, а где-то исподволь и подсказывала, как всё интересно устроить возможно. Петруша молодой был, красивый, прыткий, в политике неопытный. Меня бы во всём слушал. Непременно слушался бы. Уж поначалу — так точно бы! Я бы сумела с ним управиться, с мальцом этаким. Мы гуляли с ним вместе, на охоту ездили. Ох, обожала я охоту, верховую езду и прогулки на лодках по Неве и Кронштадтскому заливу. Дружили мы с Петрушей. Ох, крепко дружили! Видела я, с каким он восторгом и вожделением смотрел на меня. Всё приобнять норовил, то так прикоснётся ко мне, то сяк. И словно бы невзначай, да всё напряжённым передком… Остерман вот предлагал матушке такой брачный проект. Но Сашка Меньшиков, фаворит батюшки и матушки, имел свой резон — хотел за Петрушу своё чадо-девицу выдать и сам Россией как царь править. На том и погорел. Стал было генералиссимусом, куда уж выше, а потом всё потерял: и титлу, и имя, и награды, и имущество. Из князи в грязи, как некогда из грязи в князи. Сослал его Петруша туда, куда Макар телят не гонял. В Сибирь! Не сам Петруша, конечно, сослал, а князья Долгоруковы-Рюриковичи при Петруше. Недолго Меньшиков в Сибири пожил, небо покоптил, помер там от горя… А меня решили замуж за кого-нибудь из иностранцев выдать, мои портреты везде по заграницам разослали, принцам разным и королевичам… Батюшка-то при его жизни всё хотел француза Луи просватать и на мне оженить: Луи этот сейчас и правит Францией как Людовик Пятнадцатый. Ещё хотел выдать за другого Людовика — герцога Орлеанского, коли за наследника престола не получилось: дескать, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Я и французский поэтому как родной выучила… Ох уж эти самовлюблённые Бурбоны! Гордецы по праву рождения! Древний тысячелетний род у них, видите ли! Дочь портомои им, видите ли, не подошла! Да и тьфу на них, на этих напыщенных Бурбонов! Пусть со своими лилиями цацкаются и обнимаются! Императрицей Всероссийской быть сейчас намного круче и свободнее, нежели французской королевой, в соперницах у которой есть официальные фаворитки короля. Помпадурши всякие! Тьфу на сих развратников и развратниц. А мы люди боголюбивые и богобоязненные!
Слышно, как Елизавета вздыхает.
Что-то кашель пропал. Значит, прошла хворь. Я была уверена, что Господь поможет.
Тут императрица начинает задыхаться и сильно кашлять.
Знать, ещё не прошла хворь, но я на пути к полному выздоровлению. Хворь непременно пройдёт… О чём я? А? Ах, да! О Петруше, Меньшикове и сватовстве. Как же давно всё это было, а вроде недавно… Ах, как хочется танцевать, словно я Золушка какая, и… запеть: это было недавно, это было давно. Ведь в какое интересное и прекрасное время мы нынче живём! Во время моего правления! Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек!.. Что-то я уже начинаю разные периоды своей жизни путать и перемешивать. Как кубики расставлять и переставлять. То друг на друга, то вкривь и вкось, по сторонам разным. Туда-сюда, как на качелях… Итак, когда у больших умов не получилось нас с Петрушей повенчать, решили меня выдать за кого-то из немецких князей. Мои портреты повсюду по заграницам поразослали. Принц Карл-Август Гольштейн-Готторпский уже и в Петербург приехал, чтобы мою руку и сердце заполучить. Я ведь красавицей была… и сейчас таковая есть… не одному иностранцу мозги, сама того не зная и не желая, запудрила и набекрень скрутила. Свихнулись многие на любви ко мне. Ещё при царствовании племянника Петруши испанский посол Хакобо Франсиско, он же Джеймс Фрэнсис, он же герцог Лириа, он же Георгий Иваныч, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Гора, он же Жора, клинья ко мне… или под меня подбивал. Всё шептал мне на ушко при любом случае, какой удивительный у меня цвет лица, какие пламенные глаза, какой совершенный рот, какая белая шея и роскошная фигура. И рост мой хватил, и живость в общении, и ум мой, и умение танцевать, и даже способность ездить верхом без всякого страха. Всё тоже потрогать, приобнять норовил, прижаться ко ме поплотнее. Правда, однажды, когда я ему окончательно отказала (ну, отказала, было дело, не всякому же себя даром отдавать!), честолюбкой меня назвал… чего-то я отвлеклась… Приехал, значит, женихаться принц Гольштейн-Готторп. Понравился он мне, и я ему приглянулась. К свадьбе стали готовиться. Я на седьмом небе от счастья была. И даже на восьмое залетала. Готовилась к отъезду к басурманам в Европу. И надо же было такому несчастью… или счастью… приключиться, помер принц чуть ли не перед алтарём. К счастью для меня, конечно, а не к несчастью, как для него. Не помер бы скоропостижно, не стала бы я потом императрицей Всероссийской! А тогда как же я горевала! Ох, как кручинилась! Думала, что с семейной жизнью — увы! — всё не сложилось. Поэтому расслабилась и завела себе галанта. Ах, галантный мужчина! Ах, Бутурлин! Минуты счастья! Так давно было и вроде недавно!.. Но я не забыла род Готторпов, из которого был красавец Карл-Август. В качестве супруги своему наследнику и тоже племяннику Петруше, который при воцарении станет именоваться Петром Третьим, выбрала принцессу Софью Фредерику из этой же династии. Привезли её в Петербург и Екатериной крестили в православии, Катей, Катюшей. Эх, выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой! У нас она Романовой стала! Чую, хорошей она русской императрицей будет. Катя-Катерина, белая перина! Есть в ней стержень. То стальной, то прямо-таки чугунный. (Императрица сжимает кулак с платком, потрясает им в воздухе). На пару с Петрушей будут править Россией.
Елизавета вздыхает, разжимает кулак и прикладывает руку с платком ко рту.
Опять я отвлекаюсь. Это называется лирическим отступлением… И вот, значит, Петруша, Пётр Второй, племяш и несостоявшийся супруг мой, поцарствовав два с половиной года, быстро помер. От оспы. Дитя ещё, жалко было отрока. Детей-наследников у него не было. Единокровная сестра моя и по матушке, и по батюшке Аннушка к тому времени вышла замуж, из России отчалила, там и померла Божьей милостью. Единственной законной наследницей осталась я одна, и только я должна была стать императрицей. Я, а не кто-то другой! Но… До сих пор никто не может найти завещание матушки, хотя я много позже, но сразу же, как только на престол вступила, повелела разыскать его. Лучших сыщиков-ищеек на это дело отрядила! Безрезультатно! Заныкали завещание злодеи подлые, эти Голицыны, Тайным верховным советом себя возомнившие и назвавшие. Уничтожили завещание, может, и отыщется оно в грядущем, но сейчас нет его… Волю моей матери-царицы беспардонно нарушили! Никакого уважения не поимели к законной супруге Петра Великого! Матушку мою, к Богу отошедшую, осмелились лифляндской портомоей обозвать! Сестрицу мою двоюродную… кузину Аньку Иоанновну из Курляндии царствовать позвали. «Виват наша императрица Анна Иоанновна!», кричали. Во всё горло орали, злодеи этакие. «Кондициями» удумали власть самодержавную на веки вечные ограничить. Кондиционную… конституционную монархию установить возжелали. Мыслили, что, дескать, Анька Курляндская у них на поводу пойдёт! Олухи царя небесного! Анька-то — кремень! — тоже хитрая, не лыком шита, себе на уме: сначала на всё согласилась, а потом возьми да и нашла в России союзников. Прямо на месте нашла, когда в столицу из своей Курляндии прибыла — разобралась в политической диспозиции. И разорвала эти «Кондиции» на глазах сего Тайного совета. Был Тайный совет — и нет его, сплыл, пустышкой оказался. Пшиком! Пузыриком мыльным. Шпаной и голытьбой уличной, несерьёзной — плюнуть и растереть. Правительствующий Сенат Анькой Курляндской восстановлен, как при батюшке было — и то хорошо! Самодержавно стала править Анька — и это польза от неё, а то сейчас бы и моя власть «Кондициями» была ограничена… Десять лет Иоанновна сия мой трон незаконно занимала! Ледяные дома сооружала и свадьбы своих шутовских карлов там устраивала.
Императрица вздыхает.
А мне вот пришлось всё время её царствования сидеть тихо и не высовываться. Делать вид, будто кроме танцев-шманцев ничто меня не интересует. Дескать, совсем глупенькая девочка. Мол, пляшет, поёт, наряжается, шуры-муры-амуры разводит и крутит, шашни всякие. Мол, Скавронских, кузин своих по матери, опекает, обучение их оплачивает, партию им выгодную супружью подыскивает. Мол, сама на себе экономит, носит абы что. На публике-то все меня видели в простеньких платьях из белой тафты, подбитых чёрным гризетом. Я знала, что в нужных местах потребно смущаться, глаза опускать долу, краснеть по делу и не по делу, хохотать или хихикать, как дурочка из переулочка. Знала, где появляться надо редко или совсем не появляться. А тем временем вокруг меня ближний круг верных людей формировался и сплачивался. Хотя бы на время. Хотя бы в качестве попутчиков. Лексей Шубин. Ох, натерпелся он при Аньке Иоанновне, помучила она его, потом вообще на Камчатку сослала, я его позже возвернула назад в столицу и в генерал-поручики произвела. Ещё Миша Воронцов, Петруша Шувалов и Мавра Шепелева. Лесток также, будь он нынче неладен, однако тогда очень даже ладен был… во всех смыслах. И верен. Не зарывался бы и сейчас подле меня стоял бы… или лежал… Все они помогли мне трон мой законный вернуть. Союзники и попутчики.
Императрица кашляет, прикладывает платок ко рту, вздыхает, внимательно вглядывается в зал.
Ужель в моей опочивальне, и впрямь, кто-то прячется? Или всё это пустые страхи? Не потерплю в своей спальне заговорщиков! В Тайную канцелярию всех отправлю! Ай, фу-ты ну-ты! Почудилось. Сие — пустая паническая атака… из-за боязни переворота. Как на престол вступила, так с тех пор переворотов и страшусь… А если кто и прячется тут, то знайте, что кузина моя по батюшке Анька Иоанновна Курляндская, ещё куда ни шло, имела право на царствование в России. Но Бирон?! Никак и никогда! Он и русского-то не знал не то, что французского! Знал бы, как я, французский, ещё куда ни шло! А так… вот и получил своё. И вот ещё эта Леопольдовна, тоже Анька… чем она была лучше Бирона? Ничем, хоть с помощью фельдмаршала графа Миниха и отставила курляндца Бирона от регентства при своём сыне-младенце! Сама регентшей стала, правительницей. Да кто она такая, эта вторая Анька! Разве что доверчивая размазня, какой правительница права быть не имеет. И с девкой шуры-муры крутила, тьфу, как противно! Вот тоже своё получила! Лучше надо было за троном присматривать! А ведь докладывали ей наушники про мои замыслы! Но не верила она им — верила мне, полагалась на меня, якобы тихоню этакую. Пусть живёт теперь себе в Холмогорах, пускай на попе тихо сидит, не высовывается. Впрочем, почему теперь? Уже двадцать лет как живёт вне Петербурга… то в Дюнамюнде, то в Раненбурге, то теперь вот в Холмогорах, куда я её сослала, не казнила же, жизнь ей подарила… Ой, чего это я! Что-то с памятью моей стало. Всё, что было не со мной, помню. Леопольдовна же померла от огневицы лет шестнадцать тому назад, погребли её честь по чести не в канаве какой, а в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. В стольном граде Петербурге! Пусть покоится себе с миром.
Императрица прикладывает платок ко рту. Кашляет, выжимает платок на пол, потом разворачивает его и встряхивает. Зажмуривает глаза.
Ой, ещё себя кровью забрызгала… В общем, никто меня ни в каких намерениях не заподозрил ни при одной из Анек — ни при Иоанновне, ни при Леопольдовне — хотя права мои на престол были для всех очевидны, даже глаза протирать, лорнетами вооружать не надо было, чтобы всю картину воочию увидеть. Вот сверху, как на ладонь, взглянуть — и всё ясно, аки Божий день. Вот только, как я сказала, дурочкой из переулочка обе… обе дуры меня считали. Пустышкой. А я взяла с собой Лестока, учителя музыки Шварца и других, кто был у меня под рукой и не убоялась рискнуть, риск — благородное дело, да и пошла к своим гвардейцам. Грудь колесом! И у меня, и у них. И я смелая, и гвардейцы обожали меня. Они в лицо знали любимое творенье Петра. Когда я пламенную речь им закатывала, всё время пялились на мою грудь, охальники. А может, грудь моя мне и подсобила, всё польза от неё, она у меня роскошная, часто мне в жизни помогала — в самых критических… и романтических ситуациях… А гвардейцев мне и спрашивать не следовало, ибо ясен был и пень, и ответ, но я не удержалась от риторического вопроса: мол, знаете ли вы, богатыри-молодцы, чья я дщерь? Или богатыри не вы? Мы, мы, закричали они в ответ, мы богатыри. В огонь и в воду гвардейцы за меня идти были готовы. И пошли. И я им быть верной на кресте поклялась, не предавать их, не кидать… Всего-то двадцать годков назад было, а как вчера. По сию пору те картинки перед глазами стоят, переливаются, как в калейдоскопе… Поэтому пусть сейчас отдохнут мои касатики, караульные-гвардейцы. Хоть они и не те же самые, что пошли за меня и за мной тогда в огонь и в воду, и по медным трубам прошлись, хоть они и другое племя, молодое и незнакомое, но всё одно — мои и отчизны верные сыны! Вернее, так: мои отчизны верные сыны! Я и отчизна — близнецы-сёстры! Кто более матери-истории ценен?.. Эх, ностальгия! Помню, как сейчас и как вчера… Я в белом фраке… эээ… в белом бальном платье… или не в белом и не в платье, а в яркой форме гвардейского офицера, вся такая стремительная, обаятельная, привлекательная и воздушная, вхожу в казармы. Эх!.. А потом мы всей гурьбой верхом движемся свергать, стаскивать с трона, вернее, с постели — ночь же! — узурпаторшу Аньку Леопольдовну. Триста восемь гвардейцев, как один! В едином порыве. Все равны, как на подбор! И я как дядька впереди них. Над ними. Не абы какой дядька, а сам Черномор! Рискнула — и вот я императрица. До сих пор пью шампанское. Предпочитаю клико. А то, что я младенца Ваньку Шестого в крепость заточила вместе со всей этой Брауншвейгской династией, навязанной России Анькой Иоанновной, так что ж поделать, лес рубят — щепки летят. Мал он был ещё править. И Леопольдовна никаких прав быть правительницей точно не имела. Регентша она, видите ли! А с бабой в постели спала — стащили мои касатики их обеих с ложа. Тьфу! Всех любимцев Брауншвейгов — Миниха, Лёвенвольде, Остермана — я всего-то в Сибирь сослала, хотя независимый суд приговорил их к смертной казни как банду закоренелых, отпетых и неисправимых преступников и сообщников узурпаторши. Но я добрая, а не какая-нибудь, к примеру… на приклад, Машка Кровавая Аглицкая. Я их помиловала. В Сибирь! Там хоть и холодно, но жить можно, пусть и сложно. Будут знать, как чужую корону уворовывать и законную наследницу от трона столько лет отирать… Эх!.. Взбалмошная я у них, видите ли!.. И причём тут взбалмошная? А! Вспомнила! Надо будет завтра Катьку Белосельскую, болтушку эту, хорошенько наказать, из фрейлин её изгнать, а деревни с крестьянскими душами и серебро с процентами за пользование обратно в казну изъять. Или сразу в Сибирь сослать, что ли, чтобы лишнего не болтала и на меня гадостей не наговаривала?
Императрица глубоко вздыхает и кашляет.
И чего это я всё о грустном да о конфликтном! Ведь была молодость и начало царствования — вот счастливые моменты и годы! Ах, какая коронация у меня была! В Москве, в Первопрестольной, как и положено было всем великим московским князьям, русским царям, а потом и российским императорам. Помню, как сейчас — во память! то так, то сяк, то селёдку заворачиваем — помню, как проезжала под Триумфальной аркой, построенной при батюшке в честь Полтавской виктории над шведами. Первая Триумфальная арка в России. Не было до неё таковых! Батюшка расстарался — он всё хорошее, всякую инновацию из европейских новинок в Россию тащил и в практику внедрял. К началу моей коронации я специально повелела арку восстановить и специально под ней проехала по дороге из Кремля в Лефортовский дворец, который у Меньшикова успел побывать, а потом императорской резиденцией стал. Еду я на тройке, вот арка приближается, а потом над моей головой медленно и так романтично проплывает. Народ не безмолвствует, ликует. Фейерверки, парча на фасадах домов вдоль всего маршрута моего следования и всё такое прочее: роскошное и просто красивое. Ох, лепота была! Песни, резвость всякий час! За несколько месяцев празднеств я перемеряла столько нарядов и одежд: платьев, костюмов, униформ! Кажется, все народы мира признали бы во мне свою представительницу. Я была и малороссийским гетманом, и французским королевским мушкетёром, и голландским матросом. Разве что арапкой не побывала, да и не знала, как они там одеваются… вроде бусы на шею, да кольца в нос и голые. Голой-то я ночью бываю, коли не одна. А гуталином лицо и тело мазать совсем не хотела!.. Батюшка мой тоже, кстати, обожал французов и особенно голландцев, а я ведь продолжательница его рода и дела! Не беда, что баба! Я любому мужику фору дам… Ах, балы, маскарады! Машкерады! Ах! Ещё метаморфозы были: кавалерам я велела обряжаться в женское платье, в пышные женские юбки с фижмами, а дамам — в мужские одежды. Вот забава была! Подданные кривили рожи, но никто вслух и пикнуть не смел. По углам, может, и судачили. Так в русскую среду я прогрессивные европейские… басурманские порядки, как и мой батюшка, внедряла. Подданные приняли это как само собой разумеющееся, несмотря на свои скрепы! Сие не мои капризы, а инновации времени! Вот какие метаморфозы! Я не раз потом ещё подобные маскарады-машкерады затевала и модой руководила как её истинная законодательница, а не какой-нибудь там условный Париж. А если быть чуток скромнее, то мы вместе с Парижем были законодателями мод. Париж ко мне всегда прислушивался и присматривался! И поныне так делает. Велела я тут намедни провести аудит моего гардероба. Несколько раз всё пересчитали: пятнадцать тысяч платьев станут моим приданым… Катерине, пожалуй, достанутся, жене Петруши, который станет Третьим! Он ведь тоже мой племянник, как и Пётр Второй… Пусть Катя-Катерина щеголяет в этом роскошестве — сносу моим нарядам нет! Каждый день — новое платье! Эх, кто-нибудь когда-нибудь точно напишет, не сможет не написать: дескать, весёлая царица была Елисавет, поёт и веселится, порядка только нет… Стоп! Что-то меня саму порой заносит. Порядок при мне всегда был, есть и будет!
Императрица опять глубоко вздыхает и кашляет, прикладывает платок ко рту.
Эх, молодость, молодость! Эх, коронация, коронация! Песни, резвость всякий час! Так, что голову вскружило! От души! Но не это было главным ни во время коронации, ни за все годы моего последующего царствования. Главным было… что главным-то было? Ох, память!.. Вспомнила! Главным было то, что я объявила всеобщую амнистию. Всех помиловала! Но даже не это главное, а то, что я державница! Я государство Российское расширяла, отстаивала и отстраивала вот этими вот чудесными женскими руками!
Елизавета протягивает обе руки вперёд, потрясает ими, потом начинает кашлять, прикладывает платок ко рту, выжимает его на пол, встряхивает.
Ох, много было главного в моей жизни! Что бы ни начинала или ни делала, всё главным было! Когда я начала царствовать, то в полной мере восстановила роль Сената, отдала в его ведение право предлагать мне законы. Пусть себе пишут, обсуждают, спорят, дерутся, а я потом своей волей и указом приму… или отвергну. Не самой же мне проекты указов сочинять… Это больше, чем сделала для Сената Анька Курляндская! Берг-коллегию я воссоздала такой, какой она при батюшке была, чтобы рудокопное дело в державе всячески развивать, а тех, кто злоупотреблял в берг-директориуме, изгнала и наказала по закону и справедливости. Тайная канцелярия поработала на славу — сверхурочно и безостановочно! ПО двадцать пять часов в сутки. Я восстановила Мануфактур-коллегию, которую кузина Анька Иоанновна прихлопнула, слив вместе с Берг-коллегией в единую Коммерц-коллегию! Промышленное… промысловое дело в России важно! Потому и Мануфактур-коллегия должна быть отдельной, особой и обособленной, как и Берг-коллегия! В Москве Мануфактур-коллегии само место! В Первопрестольной! В Белокаменной! Оттуда пусть развивают. Я их туда и сослала… эээ… там им быть и развивать повелела.
Я восстановила Главный магистрат, учреждённый батюшкой для руководства всеми российскими городовыми магистратами. Бургомистры и ратманы хоть и избираются мещанами, но царский присмотр за ними потребен. За всеми нужен глаз да глаз! Мой глаз! Но и друг за дружкой каждый вельможа, сановник и чиновник зорко глазеть должен. Иначе как контролировать городские финансы, распределение податей, таможенных, солевых, кабацких и прочих сборов? Главный магистрат раньше много власти имел, пока его Ратушей не заменили, нынче он губернаторам подотчётен и полиции, но самостоятельно ведёт всякие гражданские и уголовные дела. Главный магистрат не подчиняется Камер-коллегии (Камер-коллегия — это мои фискалы, то бишь налоговики, они особенные), но все городовые магистраты подчиняются и ему, и Камер-коллегии. Двойное подчинение! Двойной контроль и надзор! Надо бы тройной устроить для пущей важности, верности и надёжности. Ну, а ещё сей магистрат контролируется Сенатом, оком государевым… оком государыни-матушки! Все друг за другом надзирают, и мне так спокойней. Надо бы удвоить державный аппарат, завтра же займусь удвоением… Ничто, замысленное и учреждённое батюшкой, не должно было почить в бозе или сгинуть. Потому и не почило, и не сгинуло, а лишь в исключительных случаях улучшилось, подправилось и отполировалось!
Елизавета смотрит в зал, молчит, будто прислушивается.
Никого тут нет? А? Нет, говорите? А что за звуки тогда посторонние? И звуков нет? Знать, я ослышалась… Потомки, наследники и… прочие экономы-экономисты, особенно державные, должны помнить, что я упразднила все внутренние таможенные пошлины и сборы. Все до единого! До дней последних донца. И никаких гвоздей! Но я не опустошила, а наполнила казну державы: таможенные сборы на торговлю с супостатами… с заграницей почти в десять раз повысила, увеличила размер податей на соль и вино. Мои указы открыли дорогу развитию внутренней торговли и росту этих… как их… этих самых… выручки, оборотов, занятости и главное — ВНП и ВВП! Держава богатеет не только от того, что простой продукт имеет, но и потому, что благодаря мне имеет много золота и… как бишь её?.. этой самой… ликвидности! Я провела первую ревизию — перепись податного населения… ну, пусть не первую, а вторую, но зато в три года на одном дыхании уложилась! Хорошая ревизская сказка у меня получилась, никто от включения в реестр не укрылся! Первая-то такая сказка, конечно, при батюшке была, он всегда и во всём был первый, но… и я не вторая! Мы с ним оба первые и не промах! Я вот Елизавета Первая! И второй Лисавет в истории России не бывать, не говоря уж о Третьей!.. Я… я… Я запретила рассекать по Петербургу с ветерком, гонки тут молодецкие устраивать — и сразу уменьшилось количество дорожно-транспортных происшествий! Меньше стало смертей средь людей и коней. Больше свободного места на погостах для других постояльцев. Дома по ночам пусть все гоняют, демографическую проблему решают. А кто прилюдно бранится, на того я велела накладывать штрафы. Если кому и разрешено матюгаться прилюдно, то только мне, а я такого не делаю… ну, разве что иногда, не больше двух-трёх… или десяти раз на дню. Я разве сказала только про два-три? Не говорила я такого! А если и сказала, так это вам послышалось! Уши лечите! Не будь меня, не появились бы финансово-кредитные организации: первый в России Дворянский заёмный банк, Купеческий и Медный банки! Я заложила в державе новую финансовую систему. И это опять же не все мои достижения и достоинства. Их намного больше!
Я расширила возможности дворянства. Лучшие люди страны — самая соль державы! — получили право продавать землю вместе с крепостными. А как иначе-то? Сама по себе земля без работников и без их труда ничего не стоит. Кто-то должен на этой земле пахать, особенно если она чернозёмная. И на земле пахать, и её пахать. России не выжить без римских рабов… эээ… без русских крепостных! Им только палец в рот положи, все тут же в города убегут и купцами, мещанами или ворами-убивцами заделаются. Земля требует крестьянских рук, вот пусть они, эти руки, к земле и прилагаются — всё польза державе. И всякие денежные дела крестьянам я запретила вести без разрешения помещиков. А то ишь, размечтались: все купцами, мещанами, бездельниками и ворами удумали становиться! И заводских крестьян я к заводам прикрепила, чтобы рабочие руки у промышленности были. Чтобы процветало в стране промысловое дело. Руду добывать и надо лить для дел ратных пушки, но не вместо масла, а в дополнение к нему! Только истинная державница-государственница, которая не о себе, а о России печётся, могла так поступить! И это я сама и есть! И ещё теперь можно крестьян в Сибирь на поселение ссылать — не убивать же ослушников, казни-то я запретила! Землицу за Уралом тоже кем-то заселять и обрабатывать надо. Осваивать. Сослал вот, к примеру, лучший человек России, то бишь дворянин, крепостного в Сибирь — и его поместья от рекрутского набора освобождаются. Всем польза, включая меня. Во как! Мотивация и стимулирование — без этого даже в моей самодержавной империи никуда. Сколько новых поселений в Сибири появилось благодаря моему указу. Бунтуют, конечно, крепостные крестьяне, и заводские бунтуют, и монастырские; башкирцы вот тоже бунтовали, мордва, но на всех них есть человек с ружьём!
Императрица вздыхает, кашляет, выжимает платок.
Я человеколюбива, при мне людей не казнили, этого мне история не простит… эээ… не забудет. Конечно, пороть людишек надо, иначе никакое учение усвоено не будет и впрок не пойдёт. Пороть! И крепостных, и солдат! И дворян тоже, коли такова моя царская воля будет. Воров и прочих крамольников много развелось. Полиция-то у нас только в граде Петра и в Первопрестольной заведена. Мало её. Не хватает полиции на всех уродов. Россия как-никак не полицейское государство, а родина слонов и свободная имперская держава. Вольная страна, каких свет не видывал! Мыслю вот: может, жандармерию учредить? Или оставить на решение потомкам, чтобы тоже без дела не сидели? Беспорядки кругом, драки. Кулаками народишко машет друг на друга. А чиновные власти мои указы часто не исполняют и вообще заодно с ворами и крамольниками. Вот граф Ушаков докладывал мне однажды после дознания, что в Москве вор Ванька Каин вступил в сговор с полицией, якобы он тоже агентом полицейским стал, а сам между тем крамолу чинил. Много горя Москве сей Каин принёс, конкурентов своих устранял, пожары в Москве учинял, чтобы лучшие места себе заполучить и выгоду поиметь. Власти на местах порой и законы свои незаконные втихомолку пишут, и судят, и управляют. Вопреки моим указам. Может, мне разделить всю власть на три части? Дескать, на законодательную, исполнительную и судебную. Никто до такого ещё не додумался, это я впереди паровоза бегу, хотя и паровоза ещё нет… значит, впереди лошади. Значит, время опережаю. О нет! Занесло меня, пожалуй. Тогда мне и саму себя разделить придётся — не бывать этому на Руси! Я — и законодатель, и правитель, и судья! Так будет в России и впредь! На том стоит и стоять будет Русская земля!
Елизавета вздыхает, кашляет, выжимает платок.
Пусть я и абсолютная монархиня… повторяю, не монахиня, а монархиня, прошу не путать эти… как бишь их… дефиниции! Пусть я и абсолютная, но я просветлённая… вернее, просвещённая государыня. Впрочем, и просветлённая тоже при просвещённом абсолютизме! Вот, на приклад, я издала указ о начальных школах. Теперь их, и указов, и школ, много по всей моей империи. При мне открылись первые гимназии в Москве и Казани. Вот стоило однажды Ванюше Шувалову, другу моему сердечному, не сейчас, а в былые времена… вот стоило ему прийти ко мне с идеей и ходатайством о добром и вечном, и я основала Московский университет. И Михайлу Ломоносова, светилу науки российской, поддерживаю не только словом своим, но и рублём. Один раз я его и от смерти спасла. Бодался Михайло с учёными немцами. Ему, видите ли, всё время казалось, что засилье их повсюду. Однажды явился он в Академию наук и, не скинув шляпы поносил профессора Винсгейма и всех прочих профессоров многими бранными и ругательными словами, называя их плутами и другими скверными словами, что и повторить стыдно, хоть мне и привычно. Хотите, повторю? Ладно уж, не буду, хотя можем повторить. Поносными знаками их бесчестил. Догадываетесь, что за поносные знаки? Ой, опять сама к себе обращаюсь! Скверною бранью Михайло грозил профессору, что ему зубы поправит, а советника Шумахера называл вором. Мошенниками также обзывал и сукиными детьми. А напоследок крикнул: «Я столько же смыслю, и я — природный русский притом!» Чем не возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства? Чем не сеяние национальной розни? Причём с угрозой применения насилия! А сеять-то надо разумное, доброе и вечное! Моя следственная комиссия засудила, осудила и постановила, что Михайлу надо казнить. И адмирал Головин, и князь Юсупов, и генерал-лейтенант Игнатьев так посчитали — все сошлись в одном мнении: мол, смерти повинен за неоднократные неучтивые, бесчестные и противные поступки по отношению к Академии и к Немецкой земле. Слава Богу сами заменили казнь на плети и ссылку. Два месяца Михайло просидел за решёткой и пять — под домашним арестом. Но я освободила его от плетей, хотя виновным признала. Повинился Ломоносов перед немцами, признал свои ошибки, раскаялся. Всякому русскому православному человеку свойственно покаяние.
Елизавета вздыхает, кашляет, выжимает платок.
Благодаря мне основана Академия художеств — тоже Ваня Шувалов на огонёк заглянул. Шесть тысяч рублёв в год я сей Академии выделяю, а могла бы ещё пошив платьев себе заказать! Экономлю на себе ради развития в державе науки, культуры и искусства. От сенатского экзекутора Игнатьева я прослышала о большом актёре, талантище и матёром человечище Федьке Волкове, который ставил спектакли в Ярославле, и велела оному Федьке вместе с его братьями Гришкой да Гаврилкой, со всей их труппой — Ивашкой Иконниковым, Яшкой и Лёшкой Поповыми, Ванькой Дмитревским, Сёмкой Куклиным, Яшкой Шумским, Сёмкой Скачковым и Демьяном Галиком — переехать в столицу. Всех по именам помню! Во память! Опять всё, что было не со мной, помню. Люблю шутовское… эээ… театральное искусство! Какая же я после этого взбалмошная?! А? Я велела выделить сему коллективу подводы и из казны прогонные деньги, чтоб в град Петра Великого прибыли. Охочих комедиантов я велела отдавать учиться декламации, танцам, наукам, языкам разным в Сухопутный Шляхетный корпус. Я издала указ об учреждении Русского театра для представления трагедий и комедий. И Федька с труппой был взят на казённое содержание. Я сама придумывала актёрам костюмы. Вот молодые кадеты у меня тоже были комедиантами — играли женские роли. Ох, и любила я метаморфозы, чего уж скрывать! Юного красавчика кадета Свистонова я нарядила своими руками, он аж дрожал весь, когда я его касалась повсюду, особенно в нижней части туловища. И он сыграл у меня в пьесе «Хорев» автора Сумарокова роль Оснельды, дочери низложенного и лишённого власти киевского князя Завлоха. Ах, Свистонов! Ах, как прошла с ним ночь! Красавец и красавчик! У меня даже Никитка Бекетов, которого я потом бригадиром сделала, женские роли играл. Ах, Бекетов! Ах, ночка тёмная! Я Никитке потом поместье названием Отрада пожаловала в Саратовской губернии. Я щедрая для верных слуг, хоть они мне днём служат, хоть ночью Главное — чтобы верно. И чтобы культура была на высоте, не падала…
Культура — это и архитектура! Сколько я денег вбухала в дворцы! Тонны золота и серебра! Растрелли вот с потрохами купила, а он мне Зимний дворец соорудил. В Царском селе вон какой Большой дворец благодаря моим заботам построен. Батюшкины резиденции Стрельна и Петергоф я в порядок привела… ну, по моему повелению и на мои средства, а то ветшать стали. Да мало ли что ещё благодаря мне украсило Петербург и Москву. Сколько мастеров на этих практиках в России появилось — целые архитектурные школы! Это всё моё елизаветинское барокко! Так в истории и останется, никто этого у меня не отнимет. Да если бы не я, то и Порцелиновая фарфоровая мануфактура не открылась бы. Фарфор там делают нынче не хуже, а то и лучше саксонского!
Императрица вздыхает, кашляет, выжимает платок.
Взбалмошная я у этой Катьки Белосельской, видите ли!
Эх, фавориты мои! Сколько их было! Как говорится, от сумы и тюрьмы… эээ… что-то я заговорилась… от Шуваловых, Воронцова и от кучи прочих галантов не убережёшься! Я и не убереглась! Но и казна не убереглась — разворовали, ну, да бог с ней и с ними! Казна резиновая — снова наполнится.
Мало ли, кому я писала любовные послания, с кем спала и от кого рожала. Может, и от Алёшки Шубина мальчика с девочкой родила, кому какое дело! Зато позже и Алёшке подфартило — генерал-поручиком стал моей милостию! Мне божественное озарение явилось: дескать сделай его, Лиза, генерал-поручиком! Я и сделала.
Кому какое дело, есть у меня дочь от Ваньки Шубина или её нет!
Зато муж у меня есть законный — Лексей Разумовский, прошу не забывать сего факта. Мой Алёшенька! Мало ли, с кем я в морганатическом браке состою! Малороссийский козак Алёшка Разумовский в державные дела не влезает, ум у него короток, зато в другом месте у него всё на месте! Я его графом сделала, генерал-фельдмаршалом. Алёшка, мой Алёшенька, конечно, скромный малый. Сказал мне однажды: мол, так и так, Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не заставишь других считаться со мной серьезно, хотя бы как с простым поручиком. И кому нынче какое дело, есть у нас с Алёшкой сын или нет! Ох, как пел Алёшка в придворной капелле! И до сих пор петь способен. Вот попросил он меня восстановить гетманство в Малороссии, я и восстановила. Постановила быть гетманом его брату Кириллу. Столько ярких картинок в памяти всплывает — только хороших, а не разных…
Эх, дети, детки мои кровные. Не птички какие небесные, а реальные детки. Сама уже не помню, сколько их у меня и от кого. Рожала и рожала их, как Бог давал. Вот, помнится, от Разумовского ещё доченьку родила. Где она теперь! Ох, память! Тараканов в голове много стало. И чего я вдруг о тараканах подумала? Будет моя доченька от Алёшки княжной… великой. Не Таракановой. Вот на деток память сейчас ослабела, но родственников помню! Помогала не только Скавронским, что по линии матушки, но и родичам по линии батюшки — всем устраивала выгодные браки, синекурки при своём дворе подбирала: титлами, деньгами, крепостными одаривала: Леонтьевых, Стрешневых, Матюшкиных, Дашковых! Вон их сколько. И семью пастора Иогана Глюка, который мою матушку… пусть воспитывал… уж не знаю, что он на самом деле с ней выделывал, да что бы ни вытворял — неважно… В общем, семью пастора Глюка я тоже всякими милостями одарила, попотчевала.
Императрица кашляет, прикладывает платок ко рту, вздыхает.
Что-то меня в личное занесло. Думы клубятся, скачут по полю то рысью, то галопом. Не личное ведь было главным в моей жизни. Не машкерады, не галанты и не платья. Главным было дело державное. Я укрепляла авторитет власти и мощь государства! Моей власти и моего государства! А как я устроила внешнюю политику — так тут вообще пальчики оближешь! Вот, на приклад, двадцать лет назад маркиз де Ла Шетарди думал, что это он вокруг пальца меня обводит, вокруг да около бродит и на престол меня возводит! Дуралей наивный, однако! Это я использовала его самого, его ум и его связи! Ну, подговаривал он меня свергнуть Аньку Леопольдовну, и что?! Я, как кот Васька, слушала, да ела! Кто-нибудь когда-нибудь про Ваську непременно басню сочинит. Не может не сочинить! Какой-нибудь щелкопёр: хоть Иванов, хоть Петров, хоть Сидоров, хоть Крылов.
У меня был свой план! За сию помощь я Шетарди, конечно, даже Орден святого апостола Андрея Первозванного пожаловала, но, как на престол взошла, сделала вид, что послушала своего вице-канцлера, а потом и канцлера Бестужева-Рюмина, и не стала заключать союз с горделивой Францией, а закончила войну со Швецией и вернулась к вечному союзу с Австрией и Англией. Хитрые лягушатники… французики через этого Шетарди хотели меня втянуть в войну с Габсбургами, чтобы самим австрийское наследство заграбастать. Бестужев показал мне тайные бумаги интригана Шетарди, и я выслала француза на его родину. А то ишь, волей моей управлять удумал! Своей марионеткой меня вообразил. Не на ту напал гадкий французишко! Одно хорошо — к шампанскому он меня приучил. К высокому и прекрасному вкус привил. Почти семнадцать тысяч бутылок в своё время в Россию привёз, шалун! Ох, и шалунишка! Особенно ночью. И вино чудесное! Такой букет! А Бестужев — умница… был умницей, пока не прокололся. Знал, что делал. Помог мне вывести мою и батюшкину империю на уровень великих европейских держав. И на том спасибо.
Вот я как будто и финальный итог своей деятельности подвела. Но ведь это же ещё не всё! Ещё я расширяла границы России и на восток, и на запад, и на юг. А север и так весь российский по ходу дела становился. Оренбург при мне заложен; Камчатку изучили; слуга мой верный Беринг Аляску обследовал — нашей будет Аляска во веки вечные, коли потомки не продадут по дурости! Не знаю, вернулся ли Беринг в Петербург или ещё в пути, но Аляску точно обследовал — мне верная сорока на хвосте принесла. Все жузы киргиз-кайсаков меня признают и вот-вот в состав империи войдут. Вон сколько всего! А вот о самом-то главном-преглавном я только упомянула, но подробно так и не рассказала. О том, как, следуя по стопам батюшки, я утвердила-таки Россию великой европейской державой, вывела её в первую лигу мировой политики! Вы ведь все, кого тут на самом деле нет и кто является лишь комплексом моих ощущений, хотели подробностей? Их есть у меня! Слушайте свою матушку-государыню, на ус наматывайте, запоминайте, как делалась великая российская история!
Императрица кашляет, прикладывает платок ко рту, пристально смотрит в зал.
Так есть тут кто всё-таки или нет? Вот опять у меня панические атаки. Всё чудится да мерещится. Всё моё царствование мешали мне панические атаки в России, а в Европе — прусский король Фридрих Второй. Ладно бы Первым он был — так нет же! Второй всего-навсего! Не устану повторять, ибо можем повторить! Второй — почти что третий. А вёл себя на континенте как Первый! Как мой батюшка. Хоть и второй по счёту Фридрих, а тоже его зачем-то Великим прозвали, как батюшку. Несправедливо это. Незаслуженно. Интриган этот Фридрих! Как помер австрийский император Священной Римской империи Карла VI Габсбург, так сей Фридрих решил оттяпать у империи Силезию. Силезия — лишь маленькая часть австрийского наследства. Все хотели этим наследством поживиться, хотя Карла завещал его своей старшей дочери Марии-Терезии, ибо прямых наследников мужеска пола не имел. Любил, знать, свою дщерь, сей Карла, коли дочери такой куш отвалил. Вот Фридрих под шумок и решил прихватить себе Силезию, подлец этакий: мол, нечего бабам такое наследство оставлять. Это гендерное неравенство! Я хоть и не феминистка-суфражистка, меня такое задевает! В самое сердце и по почкам бьём. Равенство и братство-сестринство на земле должны быть!
В общем, съесть-то Фридрих хотел съесть, да только кто ж ему даст! Чтобы я не вмешалась, он с Францией подбили шведов на войну со мной. Да, натравили на Россию Швецию, которую мой батюшка и раньше бил и в хвост, и в гриву, и к чертям собачьим посылал! Мой генерал Петруша Ласси, Лифляндский и Рижский губернатор, отец Франца Морица Ласси, опять показал шведам, где раки зимуют. Всю Финляндию к России присоединил до реки Кюмийоки… Кюммене… язык сломаешь, пока выговоришь. Я могла бы и больше территорий в свою державу включить, ведь они все исконно русские, даже если российскими не были никогда. Ключевые два слова — могла бы (!), если бы шведы не пошли на моё условие избрать наследником своего престола принца Адольфа Фредрика Гольштейн-Готторпского, двоюродного дяди моего наследника и будущего русского императора Петруши. Но признали, и я по доброте своей душевной не включила. В мирном договоре мы порешили установить со Швецией вечный мир, шведы не имеют теперь прав вступать в любые союзы против России. Нашими стали Кюменегорская провинция с городами Фридрихсгамом и Вильманстрандом, часть Саволакской провинции с Нейшлотом… Видите теперь все, что я абсолютно здорова? Было б иначе, не смогли бы эти названия басурманские от моих зубов, как орех, отскакивать. Отскакивают! И важно, что подтверждён Ништадтский мирный договор, заключённый со Швецией при покойном батюшке. Так вот! Ай да я! Ай да императрица! Ай да сучья дочь… эээ… дщерь Петра!
Когда шведы получили от меня по зубам, Фридрих, сей пруссак негодный, страх совсем потерял и в Саксонию зачем-то полез. А в Саксонии мой друг и союзник правил. Курфюрст Август Третий. Он же польский король и великий князь литовский. Я Августу покровительствовала и оба престола за собой удерживать помогала. Мой ставленник! Не будь меня, был бы он никем. А со мной стал всем. И я вступилась за сего Августа. Воевать Фридриха хотела. Но Фридрих возьми хвост поджал да и струхнул. Вывел своих вояк из Саксонии и мир с ней заключил. Но мечи на орала не перековал. Затаился и ускорил ковку мечей лучшего качества и большего количества. Не лясы точил, а зуб на меня, супостат этакий. Тихушник! Впрочем, лясы всякие со мной точить пытался, чтобы зубы мне заговорить. И не только со мной — со шведами, с турками, с татарами в Крыму перемигивался и якшался. Всех на меня подзуживал. Приходилось мне в полной боеготовности корпус в Курляндии держать — неподалёку от Пруссии. На всякий пожарный. И союзный договор я с Австрией заключила с секретом: совместно бить Пруссию, если опять начнёт выпендриваться и лезть, куда ей не следует… Фридрих и на Польшу с моей Курляндией заглядывался!
И вот мировая война разразилась. Не побоюсь этого слова: Мировая. И сочетания двух слов тоже не побоюсь: Первая Мировая! Идёт по всему миру: в Европе, в колониях Америки, в Азии и Африке! Англия меня предала, а ещё вечным союзником звалась! Хорошо, что я не поверила и ухо востро держала! Поди, не раз ещё предаст и гадить будет. Англичанка — она такая! — всегда только и делает, что гадит. Но Австрия осталась верна долгу союзника! Стойкая и честная Швеция к нам присоединилась — не век же нам с ней воевать, а ей — с нами. Франция, Саксония, Испания и вся Священная Римская империя — со мной! Дипломатическая революция, о которой так долго говорили… в Европе, свершилась! Я сию революцию затеяла: всех объединила разом. Против нас выступила только Пруссия… ну, да, вместе с Англией и Португалией. Тьфу на них! Все трое — одиночки! Волки позорные! А я ещё Португалии помогала, когда там беда стряслась — не оценили моё благодеяние и порыв русской души! Не зря Господь Португалию землетрясением когда-то покарал…
Вот уже шесть лет война идёт и конца края ей не видно. Поди семь лет продолжаться будет, не больше же в самом-то деле! Впрочем, уже семь, чего лукавить! Семилетняя война! Пришлось на всё время войны умолкнуть Сенату и утихомириться Тайной канцелярии. Над Сенатом я поставила Конференцию при Высочайшем дворе, куда самых верных людей включила: и военных, и дипломатов, и прочих людей, для дела полезных. Сия Конференция и есть мой личный Совет Безопасности!
Императрица кашляет, прикладывает платок ко рту, пристально смотрит в зал.
Вся в крови я нынче. Идёт из горла и идёт. Не останавливается. Много крови… Но при мне никого не казнили, не лила я кровушку людскую, отменила казнь смертную. Кровь, кровь, кровь… А вот на войне кровь — это не кровь вовсе! Не смейте меня в смертоубийстве обвинять!
Императрица пристально смотрит в зал.
Хотите подробностей Семилетней победоносной войны с Фридрихом? Что-что? Что значит «не такая уж победоносная»? Так тут всё-таки есть кто-то? Нету? То-то же! И кому тут быть, коли нет никого! Все мои войны — победобесные… эээ… победоносные!.. Но я и объективно всё поведать могу, не скрывая временных трудностей, ошибок и неудач. В общем, на чём я остановилась? А! Вспомнила!!! Фридрих, пруссак наглый, забыл урок Силезии и вторгся в Саксонию. Побил моего ставленника, как котёнка! Или как щенка. Склонилась перед ним Саксония, безоговорочную капитуляцию подписала. Австрияков Фридрих тоже разбил — помочь саксонцам хотели, да по зубам получили. Всю Европу запугал… сей Великий. Пришлось мне повелеть идти русским войскам в Пруссию. Сами бы они не пошли, не догадались бы, что делать надобно. Поневоле пришлось. Впрочем, меня-то приказывать войскам никто не неволил. Я поначалу до всех событий думала, что пруссаки побьют австрияков и французиков, а австрияки и французики — пруссаков. То есть что они друг друга побьют и уравновесят, а я буду сидеть на берегу и смотреть на трупы проплывающих мимо врагов… и друзей. В любом случае надо было границы империи расширять и долг союзнический выполнять! В общем, назначила я Апраксина фельдмаршалом и послала со стотысячной армией в Пруссию. С пылу с жару мы взяли Мемель. Ура! Лепота! Потом сошлись на поле боя два фельдмаршала: прусский Левальд и мой бравый Апраксин. Мой победил благодаря тому, что на подмогу ему подоспел тоже мой и тоже бравый генерал Румянцев с резервом. Генеральное сражение пруссаки проиграли и с позором бежали. Так громче, музыка, играй победу, мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! За царицу, за Родину, за веру! Я даровала Апраксину в его герб две скрещённые пушки. Молодец был тогда. Воистину бравый. А потом я приболела, он прознал и не стал бегущего врага преследовать, ушёл с войском на постой в Курляндию. Всю бравость с него как рукой сняло. Я выздоровела и под суд отдала труса. В опалу отправила заодно и Бестужева-Рюмина — поделом интригану, засиделся в канцлерах! Однако был у меня в загашнике генерал-аншеф Виллим Фермор из шотландского рода. Я его поставила командующим, чтобы добил Фридриха в его логове. Он таков молодец, что без боя взял Кёнигсберг и всю Восточную Пруссию, ибо пруссак Левальд испугался и с войском бежал в Померанию. Вот кто бравый, так бравый — Фермор! Не беда, что шотландец, а не чистокровный русак, я и сама не чистокровная, но мне можно. И ему можно, коли бравый. Пруссия присягнула мне на верность. Теперь она наша на веки вечные, как и Курляндия с Лифляндией! Впрочем… Даже если Лифляндия с Курляндией, случись с ними какой форс-мажор или прилети «чёрный лебедь», вдруг перестанут быть российскими, Восточная Пруссия навсегда останется нашей! Если, конечно, её не сдаст предатель какой. Племяш Петруша, когда станет Третьим, точно не сдаст! Он патриот… надеюсь… очень надеюсь…
Императрица пристально смотрит в зал.
Бравый Фермор через Польшу двинул армию к Берлину. Сразился с самим Фридрихом Вторым, не Первым… Не победил, но и не проиграл. Казалось бы, чего тут хотя бы передо мной победу не изобразить?! Я бы всё равно всей правды не узнала. Так нет же, отступил. Разочаровал меня. Потерял бравость, как я когда-то — девичью честь. Впрочем, бравость можно неоднократно терять, а девичью честь — только единожды! Повелела я ему сдать командование. Вернула Салтыкова — он хоть и трусоват, и не брав, но талантлив, чертяка! Пошёл через Польшу в Бранденбург и разгромил целый корпус пруссаков во главе с генералом Веделем. Разве не молодец? Молодец, когда я жива-здорова, а сам Салтыков нос не держит по ветру, а лишь на меня смотрит. Вот и снова бравым стал. И потом: была же у него прежде крутая победа! Теперь Салтыков дал генеральное сражение самому Фридриху у деревни Кунерсдорф. И снова разгромил пруссаков. У Фридриха ничего и никого, кроме горстки солдат, не осталось. Стал гол, как сокол. Как курица ощипанная. Три тысячи оставшихся в наличии вояк — это горстка. Я ему благоволила, а он, подлец, на Берлин не пошёл, хотя дорога была открыта. Но есть у меня и другие полководцы, пусть и не главнокомандующие! Саксонец Курт Тотлебен, хоть и авантюрист, но при этом русский генерал-майор, вместе с генерал-поручиком Захаром Чернышовым вошли-таки в Берлин! Ну, да, с ними ещё был австрийский генерал Франц Мориц Ласси, но на вторых ролях. Он, кстати, сын генерал-фельдмаршала, ирландца Петруши Ласси, поэтому и не австрияк вовсе, а на службе у них! А посему тоже наш посконный русак! Свой в доску парень!
Пусть ненадолго, но Берлин был наш! Берлин наш! Каким Крым когда-нибудь станет при племяше моём императоре Петруше Третьем и супруге его императрице Катерине! Сама-то я Крым уже не усилю… Потом все опять испугались Фридриха, который с голой задницей ринулся освобождать свою столицу. Пошли Тотлебен с Чернышовым, видите ли, с основными силами Салтыкова соединяться… А Салтыков-то! Салтыков-то что учудил! Сказался больным и голову в песок зарыл. Заболел, дескать. Отказался командовать армией и отключился от дел, медлить стал. Ни с того ни с сего побежал от неприятеля к Неману. Всех стратегических преимуществ русскую армию лишил! Подлец и предатель! Думал, я помирать собралась — страховался на форс-мажор, с Бестужевым сговорился, в интриги влез. Как пить дать, это всё интриган Бестужев опять намутил. На большую страховую выплату надеялись в случае моей смерти. А я ещё ого-го какая! Жить буду долго и счастливо. Не дождутся!.. Впрочем, может, и правда, заболел Салтыков, кто ж его знает. Или устал мой генерал. Генерал-фельдмаршал.
Императрица пристально смотрит в зал.
Я люблю экспериментировать. Только в экспериментах на людях проявляется их неподдельный талант или истинная бездарность. Назначила я главнокомандующим генерал-фельдмаршала Сашку Бутурлина. Ох, красавец! Ох, статный! А как образован! А как речь-то говорит — словно реченька журчит! Ох, была бы я чуть моложе! Но ничего! Может, ещё и буду!.. Впрочем, нет, только не Бутурлин! Не смог он поладить с австрийским полководцем Эрнстом Лаудоном. Не скоординировался. Всё время осторожничал: и по делу, и не по делу. Всё время только маневрировал, а сражений избегал. Мол, волю мою выполнял и солдат берёг! Да, надо беречь, не спорю с этим! Но не так же, чтобы вообще от любого действия отказаться. Даже от оборонительного, не говоря уж о наступательном. Да и не надо солдат беречь, они для войны и смерти предназначены — бабы ещё нарожают! Прусского генерала Ганса фон Цитена в Польшу пропустил. Пруссаки в Польше все запасы и магазины, заведённые самим Бутурлиным, изничтожили. Непорядок! В общем, оказался трусом и просто ловким придворным. Может, и хороший администратор, но совсем не полководец. Тьфу на него! А ведь надо было послушать внука моего — Пашеньку — дитю всего шесть годков, а какую характеристику дал Бутурлину, когда тот перед отправкой в войска пришёл ко мне во дворец: мол, Салтыков поехал мир делать, и мира не сделал, а этот теперь, конечно, ни мира, ни войны не сделает. Настоящим провидцем, оракулом оказался внук мой, правнук Петра Великого! Добрым государем будет после племяша Петруши Третьего. И чего вдруг мне на ум ни с того ни с сего пришла какая-то странная фамилия. Троцкий. Кто такой Троцкий! И почему фамилия сия ассоциируется со словами внука: ни мира, ни войны? И что за Брестский мир такой? Бред какой-то. Чего только не почудится и из недр подсознания не выплывет! Короче, отказалась я от эксперимента, осознав, что король прусский такие бесславные и оскорбительные оружию нашему толкования рассеет, что оныя, наконец, у многих дворов худую импрессию произвести могут. Так в сердцах и написала Бутурлину после его провала! Отзывать его надо! Но погожу пока.
…Мы уже два раза осаждали порт Кольберг. Твёрдый орешек сей порт! Как Нотебург когда-то для батюшки во время его Северной войны со шведами. Правда, что зело крепок сей орех был, однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен. И Кольберг, и Нотебург тверды и оба разгрызены! Сейчас корпус Румянцева в третий раз взял крепость сию в осаду. Вот-вот захватит и пришлёт мне победную реляцию. И тогда у России будет тыловая база рядом с Бранденбургом для нового… для весеннего похода на Берлин, а для не летне-весеннего, как было прежде. В сентябре-то брать Берлин мы уже научены!.. А не буду я годить! Назначу-ка я командующим армией снова Апраксина. Пусть выздоравливает сей момент и реабилитируется за свою прежнюю неуверенность. И вновь свою бравость мне покажет и делом докажет. Раньше-то у него хорошо получалось — вон первое генеральное сражение с пруссаками с блеском прежде выиграл! Побил самого фельдмаршала Левальда, лучшего полководца Фридриха… Великого. Якобы Великого. Второго! Вторые великими не бывают!.. Ой, стоп! Чего это я? Запамятовала совсем! Салтыков же был отправлен мной под следствие и суд, а потом возьми да и помер внезапно, ни в чём, включая своё предательство, не признавшись. Знать, не предатель!.. Да и я жива буду — не помру!
Елизавета подбрасывает монету, но поймать её императрице не удаётся. Слышно, как монета падает на пол, звеня и подпрыгивая.
Что-то мне плохо… совсем плохо… (присматривается к ногам)… Бог ты мой! Язвы на ногах появились, да ещё кровоточить вдруг стали! И тошнит меня дюже. Того гляди, сейчас не только кровь, но и рвота кровавая начнётся. Никогда такого не было и вот опять. А ведь и была уже не раз… Всё уже было. Раз, ещё раз, ещё много-много раз!.. Давно у меня и раны, и рвота, и кровотечение изо всех щелей и пор. Сама себе признаваться в этом не хотела и вот, наконец, призналась… Похоже, отцарствовала я, отжила своё… Готовиться надо предстать перед Всевышним и больше уже не упираться руками и ногами, не артачиться, не цепляться за соломинку. Поутру повелю объявить амнистию всем контрабандистам и должникам, кто должен казне и частным лицам меньше пятисот рублёв. Казна резиновая, возьмёт это на свой счёт, не обеднеет, а мне на небесах зачтётся, ибо доброе дело сделаю. А если пятьсот один рубль долга за кем числится или даже пятьсот рублёв и одна копейка и хоть даже полкопейки, то нет — тут уже сам плати сполна. Такое казна брать на себя не будет. Не резиновая! Пусть указ срочно готовят… Ну, а кому я лично должна, всем прощаю.
Императрица задумывается, кряхтит, постанывает.
Вот и до монеты моей освящённой, до амулета, до оберега мне теперь не дотянуться. Улетела монета. Попрыгала, позвенела на прощанье… Тяжко мне очень… Ох, тяжко!.. Весь остаток дней моих хотела я провести в Смольном монастыре. Послушницей или монахиней. Лучше монахиней, вернее, настоятельницей монастыря, ибо не по чину мне, дщери Петра Великого, в рядовых ходить! Загодя повелела архитектору Растрелли построить сей монастырь на берегу Невы. На том месте, где раньше двор был, на котором я всё своё детство провела… Травка, цветы-незабудки, мама печёт пирожки… Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит… Не получилось. Вернее, одно получилось, другое нет: монастырь построен, а жизнь свою я там не закончу. Всё дела да дела — двадцать четыре часа в сутки держава меня держит. И я её держу крепко. Двадцать пять часов… с половиною. Работаю, братья… и сёстры! И вы работайте!
Отходить буду, трёх человек к ложу призову: Петрушу, наследника моего, Катюшу-Катерину, жену его — да они и так целыми днями подле моего ложа сидят. То сидят, то крутятся вокруг да около. Аль боятся чего? Мол, вдруг державу кому другому по завещанию отпишу. Нет, не отпишу! Им дальше царствовать, Россию возвеличивать, границы империи раздвигать во все стороны. Позову и князя Никитку Трубецкого. Третьим будет. Сначала сообразим на троих. А потом Трубецкой как старший сенатор огласит в приёмной всей элите, сановникам и чинам империи, что государствовать начинает его величество император Пётр Третий, сын моей единокровной сестрицы Аннушки, да и мне почти сын. Да и не почти, а сын! Я сама его воспитанием с малолетства занималась! Он не какой-нибудь там Карл-Петер Ульрих Голштинский, а внук Петра Великого — эти слова включены в его официальный титул! Я дщерь Петра, а он — внук! Надеюсь, всё хорошо устроится. Теперь можно и на вечный покой… Аааа!!! Ко мне! Слуги и караул, ко мне!.. Одна нога здесь, другая там! Вернее, одна там, другая здесь!.. Никого… Никого вокруг… авось, поживу ещё денёк-другой.