рассказ
Прорастанье этих лиц в толпе:
Лепестки на чёрной влажной ветке.
Э. Паунд
Лежу, а жилы крепко сращены
С хрящами придорожной бузины.
А. Тарковский
Каждое утро я осторожно спускаюсь по широким ступеням, чувствую сквозь подошву сандалий, как цепляется их поверхность за мои ступни. Останавливаюсь, осматриваюсь и, высвободив ногу из обуви, отдаю её тёплому бетону. Он льнёт к моей стопе серой волной. Я стою так некоторое время, а затем, не меняя выражения лица, медленно возвращаю ногу в сандалию и иду дальше. Всю жизнь я осторожничаю. Всё оттого, что никогда не умел объяснить, чего хочу от мира. А если и мог, то недостаточно убедительно.
Стены, светло коричневые, с короткими желобками-впадинками, захватанные беспомощными руками, впитывали свет. Они были так нагреты солнцем, что, казалось, тихо гудели. Солнце было таким же, что и вчера, позавчера, прошлым летом. Оно всегда одно и то же, оно — единственное, что постоянно, на что я могу немного ориентироваться и знать, что мир не поменялся, пока я спал. Помню зимой, когда я сидел в палате и отчего-то никак не мог согреться, оно вдруг появилось в окне. Совсем ненадолго: уставшее, слабое, бледное пятно в сером небе. И всё же я сразу его узнал, и мне было уже не так страшно.
Во дворе всё было таким же, как и вчера. Застывшие деревья, кажутся издалека нарисованными; жёлтые, пыльные дорожки; стены, такие высокие, что не пропускают ни одного дуновения ветра. Тихая, сухая духота. По дорожкам медленно бредут сонные, смуглые фигуры. Несколько санитаров, в распахнутых халатах, сидят на скамейке и гогочут. Увесистая, дряблая фигура дежурной медсестры трясётся от смеха, она запрокидывает щёки к небу и визгливо смеётся. Глаза у неё узкие от смеха. Затем она задумывается и словно забывает, где находится. Её взгляд стекленеет, увязнув в квадрате пространства перед ней. Когда я прохожу мимо, она вздрагивает, глаза её принимают рассеянно-строгое выражение. Я иду быстрее, стараясь не смотреть в её лицо. Я хорошо его помню: тёмно-карие глаза, брови, поднимающиеся над ними, как каштановые ящерки, сухие губы, узкий бледный лоб. В своём воображении я много раз писал всё это. На высоком и узком холсте — ядовито-зелёный фон, и она, свирепо смотрящая перед собой. Хотя мне никогда по-настоящему не хотелось изображать её, просто я знаю, как сделал бы это. Я давно уже не писал. Даже не помню, где сейчас мои кисти. В сущности, в последний год я их уже не и использовал. В общем-то это и привело меня сюда.
Это началось несколько лет назад. Я выполнял очередной заказ, когда вдруг почувствовал, что тощее деревянное тельце кисти странно дёрнулось в моей руке. Я посмотрел внимательно на холст. Все линии были на месте, но что-то было не так. Мне стало не по себе. Я тогда долго ходил по комнате, мял в пальцах обрывки газет, засохшие комки краски, и смотрел в окно. Всё никак не мог снова взяться за дело. Когда стало смеркаться, я попробовал вновь, но почти сразу ощутил, как она дрожит и изгибается сама по себе, а мои пальцы не могут удержать её. Помню, я закричал от злости или от страха, и до утра не мог подойти к холсту. Я отказался от того заказа и больше не рисовал семейных портретов. Я думал, что так может быть только с заказами, которые я брал время от времени, когда нужны были деньги на краски. В сущности, думаю, я бы мог малевать их и дальше. Иногда зеркальное подобие фотографии, чёткость, простота линий и цветов, которых обычно ждали заказчики, действовали на меня очень успокаивающе. Словно придавали некую устойчивость моей жизни. Я всегда знал, что и как делать: счастливые лица получались быстро и так же быстро я забывал их имена. И в то же время, после нескольких часов за такой работой, мне нестерпимо хотелось взяться за свои картины. Я чувствовал, как что-то внутри меня вздымается нечто необъяснимое, и, не находя выхода, извергается из меня слезами и страхом. Так случилось и в тот раз. Я вернулся к своим картинам, думая, что после перерыва снова смогу писать. Но через какое-то время я почувствовал, что всё повторяется. Кисти перевирали каждое моё стремление, искажали форму и даже цвет. Иногда казалось, что они алчно вбирают в себя всю краску, а на бумаге застывали только бледные тени. Рассвет выходил бесплотным, как призрак, полдень — слишком округлым и аккуратным, убаюканным их щетинками. Не таким, каким я его видел. Кисти крали у меня всё, пока я не покончил с этим. Я мог бы вырвать их волоски, переломить тощие тельца, выбросить, наконец. Но я обнаружил в себе жажду к более жестоким пыткам. Теперь они смотрели на танцы моих пальцев по холсту и бумаге, слушали пение краски, оставаясь парализованными, безучастными.
Так я уничтожил дистанцию между мной и холстом.
Какое-то время всё шло неплохо. Мои картины стали более живыми, я ощущал, что продолжаю существовать в этих линиях. Краска была мягкой и податливой, я легко мог воспроизвести, то, что видел, когда закрывал глаза. Образы на моих картинах всё меньше и меньше были похожи на что-то узнаваемое, вещное — я уже не ставил себе задачи изобразить что-то конкретное. Я ощущал бугорки краски, зернистое тело холста — жизнь сочилась из моих пальцев и вливалась обратно, сверкая новыми красками. Я ощущал её трепет во всём теле. Несколько месяцев я был абсолютно счастлив. До того утра.
Шёл дождь и меня немного знобило. В комнате, совмещённой с кухней, где я обычно писал, окно было на всю стену, от пола до потока. Рамы набухли и потемнели, в воздухе уже угадывался запах сырости. В доме было темно. По стёклам ползла, извиваясь, серая муть. Я долго смотрел в неё, и никак не мог начать писать, словно уже предчувствовал неладное. Наконец я решился. Помню, как выдавил на ладонь немного краски и застыл, глядя на холст. Пальцы нетерпеливо шевелились, скользили друг по другу, растушёвывая масляную синеву. Наконец, я прикоснулся к холсту. Казалось, всё было как раньше, и линии зазмеились синими прожилками. Я закрыл глаза и вновь почувствовал, что сливаюсь с той трепетной, невидимой для глаз, жизнью. Пальцы скользили, я всё больше и больше успокаивался. Но внезапно я снова ощутил это. Крошечный толчок в подушечках пальцев, и я не заметил, в какую сторону дёрнулась линия. Я остановился и долго смотрел на свои руки. Внешне казалось, что всё по-прежнему. В панике я скрёб подушечки пальцев ногтями и прислушивался. Я чувствовал прикосновения к коже, но больше не чувствовал, как она вбирает жизнь. Я смотрел и смотрел на прочерченные ногтями канавки, они распрямлялись, и я совсем переставал что-либо ощущать. Потом я долго сидел на полу, уже боясь прикасаться к чему-либо. Страх всё рос и рос во мне, пока я не выбежал из дома. Помню, я напился в тот вечер. Несильно, но когда я вернулся домой, я уже не соображал ничего. Перед глазами дурно выдрыгивались кисти, пятна краски скакали с места на место, как ожившие глазные яблоки.
Не помню, как заснул тогда. На следующий день я ничего не писал. Весь день ездил по курьерским поручениям (друг нашёл для меня подработку). Разносил коробки, пакеты, и старался смотреть людям прямо в глаза, громко говорил, старался не думать о том, что случилось. Вечером я допоздна сидел у друга, наблюдал, как его жена высказывает ему что-то, а он, смущённо, оглядываясь на меня, негромко что-то объяснял, изредка виновато улыбаясь. Глаза у неё были сонные, волосы собраны в тугую шишку на затылке. Когда она его слушала, то наклоняла голову вперёд. Шея у неё была очень красивая: белая, нежная. Изредка на ней проступали небольшие розовые пятна. Помню, как я захотел коснуться её. Мне представилось, как кожа податливо проседает под пальцами и вбирается внутрь, вглубь, до самой моей кости. Она изредка рассеянно оглядывалась на меня, но я старался не встречаться с ней глазами. Было уже поздно, идти домой мне совершенно не хотелось, и когда они, наконец, предложили мне остаться, я сразу согласился. Они ушли в спальню, и я остался один в темноте. На потолке ворочались тени деревьев, я никак не мог уснуть. Тревога всё нарастала и нарастала, и я, наконец, снова стал касаться ногтями своих пальцев. Я ощущал, как кожа дёргалась и отторгала любое прикосновение. До меня оно доходило уже искажённым, совершенно бессмысленным, как тупое, далёкое эхо церковного колокола. Меня стало морозить. Я вскочил и побежал в кухню. Схватил первое, что попалось в руки — банку с карминовым джемом, попытался открыть её, но крышка вырывалась, выскальзывала, а пальцы вяло трепыхались вокруг неё. Тогда я закричал и грохнул её о край стола. Липкая масса плюхнулась на пол, я рухнул на колени и запустил в неё пальцы. Ничего. Я чувствовал, что что-то облекает их, но никак не мог ощутить знакомую текучесть цвета, моё тело словно было заперто. Тогда я в панике, рыдая, схватил осколок и стал рвать им кожу на пальцах. Первую секунду, мне показалось, что жизнь снова хлынула из меня и, смешиваясь с цветами мира, змеится по пальцам. Я закрыл глаза и стал ждать, когда она, новая, уже по-иному пёстрая вновь ворвётся в меня. Но ничего не происходило. Я запускал пальцы в пурпурные пятна, я видел, как смешиваются разные оттенки красного, но не ощущал ничего, кроме надсадной, тошнотворной пульсации в пальцах.
Я зарыдал. Я ревел и вопил, сидя на полу, раскачивался, бил по алеющим лужицам. Потом я услышал своё имя. В двери стояла жена моего друга. Глаза у неё были огромные, оторопелые. И вдруг я почувствовал в теле рывок. Задыхаясь, я бросился к ней и смял кожу на её шее. Я давил не сильно, наверное, ей было не очень больно, но она кричала. Я по-прежнему ничего не ощущал. Последнее, что я помню, как мой друг ударом отбрасывает меня на пол. Я рыдал и корчился среди осколков, пока не приехали врачи. А потом всё погрузилось в топкую темноту.
И вот я здесь. С той ночи я не произнёс ни слова. Помню, мне никак не удавалось разглядеть хоть что-нибудь. Как только я пытался сфокусироваться на предмете, он начинал расплываться, и я вновь погружался в сон. Как-то я тихонько попробовал поднять руку, но не смог оторвать её от кровати — кажется, меня привязывали. Всё, что я мог — это соединять подушечки пальцев. Они были чем-то плотно перемотаны, и это меня почему-то успокоило. Кажется, я заплакал, но тихо, легко, почти с облегчением.
Прошло уже много месяцев с того времени. Наверное, я бы не стал нарочно вспоминать об этом, если бы недавно не ощутил нечто странное. Правая ладонь уже несколько дней едва заметно, как-то необычно пульсировала. Я старался не думать об этом, но меня заполняло светлое предчувствие.
Я шёл по тропинке между тутовыми деревьями. Под ногами валялись белые, мясистые ягоды. Я старался обходить их, но иногда не мог удержаться и сладко замирал, ощущая как они, причмокивая, сплющиваются под тяжестью моих ног. Под одним из деревьев стоял Алишер. Лицо его, тёмное и морщинистое, как ствол старого дерева, было неподвижно. Только глаза, с живой цепкостью, следили за миром, спокойно, почти доброжелательно. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-то говорил. Он всегда держался в стороне, молча следил, чтобы больные не хватали грязных ягод с земли и не разоряли молодую жёлтую алычу, прячущуюся возле южной стены. Казалось, деревце прижимается к ней, пытаясь спрятаться от солнца.
Иногда Алишер что-то произносил одними губами. Тонкие, они размыкались легко, обнажая чёрную щель между ними, и, казалось, впускали в мир горячий, сухой ветер. С ним я не боялся встречаться взглядом, было совершенно ясно, что ему ничего не нужно было от меня.
Мой путь всегда одинаковый. От ступенек корпуса я иду по главной аллее, затем вглубь, направо, по дорожке, окружённой короткими кустарниками. Не доходя до стены, останавливаюсь, какое-то время смотрю на её бугристое тело и возвращаюсь. И так много раз подряд. Затем я долго сижу на лавке под огромной, старой чинарой. Но в последние дни у меня появилось больше времени. Мои дневные процедуры отменили, теперь я получал только две таблетки вечером, в остальное же время мог болтаться на улице. Во дворе, отдуваясь от жары, всегда сидели медбратья и следили за больными. На меня уже почти перестали обращать внимание, казалось, все привыкли к тому, что я молча слоняюсь вокруг. Наверное, меня бы отправили домой, если бы я заговорил. Но всё это время я даже и не думал об этом. В моей гортани было так покойно и пусто, что невозможно было представить себе, как царапают нёбо слова.
В тот день я снова дошёл до конца дорожки и остановился посмотреть на стену, когда произошло что-то странное. Правая ладонь, неподвижная и сухая, вдруг наполнилась маслянистым, чуть уловимым трепетом. Я застыл и почти сразу увидел эту ощущение, прямо перед собой. Маленькие листочки сливы источали этот живой трепет. И то, что я увидел, не было рифмой к ощущению в ладони. Это было то же самое чувство, оно было вне меня, но одновременно было и частью того, что происходило под кожей. Я застыл, глядя на то, как закругляются края листьев, как колко и неумолимо впиваются их вершины в воздух. Ладонь я держал прямой и раскрытой, возле бедра, одновременно ощущая как то, что я видел, происходит и в ней. Я хотел подойти ближе, но оглянулся и увидел внимательные глаза Алишера. Я постоял ещё немного, затем свернул на главную аллею и уселся под чинарой.
На следующий день мне удалось выйти во двор пораньше, сразу после завтрака. Я был наполнен каким-то упоительным предощущением. Ходил по аллее какое-то время, потом свернул на свою дорожку.
Всю ночь шёл дождь, и земля была ещё влажная, она легко проседала под ногами и взблёскивала на солнце. Я дошёл до стены и остановился. Слива была там же, и на её листьях виднелись разводы от капель, смешавшихся с пылью. Я сошёл с дорожки и прямо по траве пошел к ней. Никого не было видно: Алишер был в противоположной стороне двора, осматривал побитые дождём фиалки, большинство больных в это время были на процедурах. Я стоял и смотрел на тонкий изгиб ствола, немного потемневшего от воды, на маленькие остроконечные листочки. Было очень тихо. Солнце уже грело, но, казалось, день ещё раздумывает, стоит ли ему сойти на землю. Я подошёл ближе к стене и увидел набухшие, отстающие кусочки краски — светло-бежевая, она вздулась и словно покрылась волдырями. Я закрыл глаза и ощутил её мучнистый, сладковатый запах. Одновременно коснулся листьев. Я почувствовал, как их острые грани заскользили по пальцам и глубже погрузил руку в их прохладу. Ладонь распрямилась, и я ощутил, как запульсировал её центр, как жадно задышала кожа, и, наконец всё мое тело растворилось и наполнилось прикосновением. Я слышал, как в меня проникает зелёный сок, как течёт он, сочится и вбирается кожей. Влага исходила из-под моих век, я дышал шумно и жадно. Не знаю, сколько я так простоял, как внезапно услышал шаги за спиной и рывком обернулся. Позади стоял Алишер. Он дёрнул головой в сторону главной аллеи и стал осматривать сливу. Я повернулся и быстро пошёл, держа ладонь распахнутой, на весу. Я медленно прошёл мимо скамейки, на которой обычно сидят санитары, почувствовал принуждённо цепкий взгляд и свернул к чинаре.
Когда я, наконец, присел, и мне удалось успокоить дрожь в локтях, я стал осматривать двор. Несколько фигур шевелились в видимом пространстве. Кажется, все они были очень знакомыми, но я не помнил ни одного лица. Лысый, среднего роста человек, с квадратным, торсом. Он — плотный, но выглядит всё же несколько хрупким. Стоял и смотрел непонятно куда. Его кожа была тёмной, загорелой и отдавала бронзой, в тон его пижаме. Кисти рук не выглядывали из широких рукавов, а словно вырастали из них. Плечи его всё время подрагивали, лицо было очень подвижным, каким-то беспокойным — мускулы непрерывно сокращались. Я расфокусировал зрение и увидел его одной красноватой чёрточкой на фоне зелени. Прямо передо мной, тяжело и шумно дыша, проплыла фигура крупной женщины в светлом платье, разрисованном жёлтыми цветами. Короткие рукава впивались в её плечи, у швов проступали мясистые валики. Платье было тесным, и, казалось, её тело пыталось вырваться из него, прорвать ткань. Чуть расклешённая юбка покачивалась, чиркая складками массивные, круглые колени, словно колокол, из которого опускались два ромбовидных, толстых и плотных язычка. Я повернул голову вслед за ней, чуть скосил глаза и наблюдал, как расплывается, становясь всё меньше её фигура, пока не она растворилась совсем.
Мой взгляд соскользнул в острия травинок, и внезапно моё боковое зрение заполнилось кем-то. Я замер, ожидая его или её приближения, но она (в том, что это именно она, я был уверен уже в следующую секунду) застыла тонкой белой соринкой где-то в уголке глаза. Становилось всё жарче, солнце запускало тяжёлые лучи в кроны деревьев, и рассеивалось пятнами по земле. Я снова ощущал сонное гудение в ступнях. Наконец, я посмотрел прямо на неё. Она стояла, неподвижно, стойкая и прямая. Худое лицо, белое платье — от самой шеи до пяток, под которым угадывалось тонкое тело. Я зажмурился — солнце внезапно хлынуло прямо мне в лицо. Тогда я встал и пошёл по тропинке. Я старался не смотреть прямо на неё, чтобы не встретиться глазами, но, подойдя ближе, заметил, что взгляд у неё был застывший, словно подёрнутый сонной изморозью. Я остановился чуть поодаль. Высокая, почти как я, с неправдоподобно белым лицом и чуть взлохмаченными волосами, падающими на спину. Из рукавов выглядывали прозрачные пальцы — льдинки. Платье у неё едва заметно отдавало синевой. Когда солнце падало на него, коротко вспыхивали редкие серебристые нити. Я стоял и смотрел на неё, уже совсем не скрываясь. Веки её, белые, точно присыпанные мелом, ни разу не моргнули за всё время.
Позвали обедать. К ней подошла грузная медсестра и, не глядя на неё, взяла за руку и повела к корпусу. Лицо девушки осталось ровным, взгляд даже не сместился. Казалось, она плывёт, как одинокий обломок айсберга. Я потёр ладонь о бедро и пошёл следом.
Вечером, уже в палате, я сидел на постели и смотрел в окно. Белая рама без занавесок глотала звёзды. Они поочерёдно мигали, гасли и вновь возникали уже в другом месте. Вокруг было тихо. Я очень давно не смотрел на звёзды. Сейчас же я ощущал в теле, под кожей, их мерцающую подвижность. Я посмотрел на свои руки, голую грудь и увидел, как свет из окна наполняет кожу мягким оловянным сиянием.
На следующее утро я почувствовал в теле странную тяжесть. Я лежал и никак не мог унять подступающую к гортани тревогу. Нутро зудело, горло словно наполнялось вязкой тугой резиной. Я никак не мог спустить ноги с кровати. Что-то бродило во мне, пузырилось, но выхода не находило. Наконец, меня погнали из постели.
После завтрака я вышел из корпуса и сразу пошёл к своей дорожке. Дошёл до стены, огляделся и застыл. Уже по дороге я ощутил, шевеление в ладони, различил знакомое уже покалывание. В самом центре кожа словно напряглась и подёргивалась. Я смотрел на алычу. Листочки её казались ядовито-зелёными. На верхних ветвях наливались мучнисто-жёлтым шишечки плодов. Стена уже совсем просохла после дождя и шелушилась на солнце. Я пошёл обратно. На главной аллее было многолюдно. Санитары прохаживались, время от времени обмениваясь голосами.
Сегодня она стояла чуть дальше, чем в прошлый раз. В том же белом платье, с прямыми опущенными руками, такая же тонкая и неподвижная. Разве что волосы были более гладкими, чем вчера. Теперь они казались совсем тёмными, почти угольными. Я несколько раз быстро проходил мимо, глядя прямо в её лицо. Затем я встал прямо перед ней и долго смотрел в её глаза. Они казались такими же чёрными, как и волосы, и пугающе неподвижными. Внезапно мне стало совсем тоскливо. Захотелось взять её за плечи и трясти, пока что-то живое не дрогнет в её лице. Я подошёл еще ближе. У виска я разглядел серебристый завивающийся волос, выбившийся из пряди. На вид он казался прохладным и жёстким. Я потянулся пальцами к её виску и вдруг за спиной я услышал быстрые шаги и выкрик «Эй!». Сразу пошёл вперёд, не оборачиваясь, спрятав руку в вороте рубахи. Я шёл быстро, но потом остановился, повернулся и медленно пошёл назад. Краем глаза заметил, как рядом с ней застыла белая квадратная фигура, и почувствовал, что на меня смотрят. Вокруг, тут и там, проступало сквозь листья деревьев солнце. Я сел на лавочку в тени чинары. Тот полдень был каким-то особенно свежим и ярким, несмотря на жару. Там, где кроны деревьев не сплетались, виднелись васильковые лужицы неба. В кармане колко пульсировала ладонь.
После обеда на улице не было никого. Я медленно бродил и разглядывал землю. Внезапно вспомнилось, как хоронили Динару, мою сестру. Это было 15 лет назад. Я тогда только заканчивал школу. Вспомнил, как дробилось и оплывало её тело, даже часто смаргивая слёзы, я не мог разглядеть её лица. Она лежала, такая хрупкая, как высохший осенний лист. Тоненькая, смуглая, с красиво уложенными волосами. Мама стояла рядом, с застывшим лицом, и никак не могла оторвать взгляд от неё. Руки мамы, казалось, срослись с изголовьем гроба, она словно вдруг стала частью чего-то незнакомого мне, и оттого — пугающего. Лицо у неё словно закоснело, превратилось в маску. Я подошёл к ней, коснулся её плеча. Оно было таким холодным. Казалась, она не видела никого.
Близился вечер. Я снова прислушался к ладони. Та же колкая натянутость, но теперь я чувствовал ещё, как печёт и пульсирует самая её серединка. Посмотрел на неё: ничего, бледная, ровная поверхность. Но стоило мне закрыть глаза, как вновь в ней бился горячий багрянец. Я попробовал это место ногтем. Сладко заныло, под кожей, нечто живое и такое знакомое заметалось там, затрепетало. Тело стало цельным, словно всё оно собралось вокруг этого пятнышка. И в тот момент я уже знал, что нужно делать.
Я быстро поднялся с лавки и пошёл туда, где днём возился Алишер. Быстро огляделся — никого поблизости. У тутовых корней слабо блеснула небольшая, клиновидная лопатка. Я быстро нагнулся и приложил её острие к ладони. На секунду замер, ощутив прохладу железа, закрыл глаза и медленно погрузил её вершину в ладонь. Острый металлический привкус наполнил меня до самого горла. Всё тело стало прохладной вертикалью. Я понял, насколько холодна моя кожа, когда из-под век выскользнули огневые прозрачные змейки. Я вдохнул и замер, тихонько покачиваясь.
Когда я открыл глаза, мир, такой влажный и яркий, сначала ослепил меня. Я огляделся — издалека приближалась белая квадратная фигура. Быстро сунул в землю лопатку и, зажав ладонь пальцами, пошёл в корпус.
Мир был наполнен острыми гранями, такой ощутимый, он облекал меня, я уверенно скользил в нём, наполненный какой-то предопределяющей все ощущения ясностью.
Вечером я спокойно и твёрдо смотрел на медсестру, выдававшую лекарства. Показалось, что её веснушчатый нос с круглыми широкими ноздрями, подрос и залоснился. Я выдержал её бдительный взгляд, запрокинул голову и погрузил в рот таблетки. Она проследила, как перекатился по моему горлу кадык и вернулся на место. Я опустил голову и спокойно направился к себе в палату. По дороге я зашёл в туалет, выудил из-под языка склизкие белые бусины и бросил их в раковину. Сегодня ночью я не хотел засыпать так быстро, как обычно.
Когда свет погасили, я сбросил простыню и застыл, пропуская тишину и темноту сквозь подсыхающие рубцы. Стояла воронова ночь — ни одна звезда не мерцала, где-то в далёких тучах едва заметно проступала луна, как монета с обломленным краем. Я нажал на надрез и почувствовал, как становится влажным и красным воздух вокруг меня. Ночь заколыхалась, заплескалась в комнате. Я подтянул колени к груди, и раскрыл над ними ладонь, как цветок. Коснулся её лбом и замер, ощущая, как струится жизнь из неё, и, возвращаясь назад, пульсирует, уже незнакомая. Ещё незнакомая. Новая. Сон подступал тихо, на меня налегло его мягкое тело, и в голове задёргались, зазмеились тоненькие чёрные линии. А затем наплыла бесплотная, выровнявшая всё чернота.
Утром я открыл глаза сам, без побудки. В палате было светло, все предметы словно были пропитаны холодным электричеством. Глаза кололо, словно что-то маленькое и острое попало во внешние уголки. Я потянул на себя простыню. Во рту было горько и солоно. Мелко подёргивались внутренности, наполнялись холодным светом. Я коснулся пальцами ладони. Красная, пульсирующая линия уже твердела, становилась шероховатой.
Еда в столовой была словно пропитана металлом, белые комки, как ртутные шарики рассыпались и вновь сворачивались, едва я прикасался к ним ложкой. На краях миски отпечатались маленькие, близко расположенные вмятинки — следы зубов. Со всех сторон слышалось глухое звяканье, где-то засвистел и оборвался шёпот. Вполголоса переговаривались медсёстры.
На улицу я сразу не попал, меня зачем-то повели в процедурную. Маленькая, медсестра с внимательными круглыми глазками повела меня к весам, я разулся и встал на них. Она, чуть скосив глаза к носу, передвигала гирьки, и записывала что-то в карту. Потом усадила меня на стул и воткнула под мышку градусник. Сама она села рядом, за стол, и что-то записывала, часто посматривая на точку, где прорывался градусник сквозь ткань. Напоследок она тщательно осмотрела моё горло. Я наблюдал за её лицом: глаза, сосредоточенные и хмурые, ресницы коротко нервно подрагивают. Наконец, она подошла к двери, открыла её и молча пристально наблюдала за тем, как я выходил в холл. За спиной я услышал бряцание ключей и краем глаза заметил, как она шмыгнула на лестницу, ведущую на верхние этажи.
Во дворе было светло и тихо. От неба, совсем белого, веяло какой-то зыбкой прохладой. Медленно, сведя руки за спиной и нагнув голову, я добрёл до сливового деревца и остановился.
Из прорезей между листьями выглядывали матово-жёлтые шишечки плодов. Внешне они казались совершенно безвкусными, какими-то сухими, твёрдыми. Я было потянулся к ним, но вспомнил об Алишере и огляделся. Позади себя, далеко, я увидел его спину. Он стоял неподвижно, в коричневой рубахе, сливаясь со стволами деревьев. Я почувствовал, как во мне натянулась и замерла какая-то нить. Не сводя глаз с его спины, я протянул руку. В порез на ладони ткнулась вершина листа — я вздрогнул, нащупав округлые плотные грани плода. Алишер вдруг дёрнулся, мелькнуло его плечо, я быстро уронил руку в карман и, скосив взгляд в сторону, уставился на стену. Так я и стоял, пока он, широко шагая, приближался ко мне. Он остановился неподалёку. Я постоял ещё немного и, глядя сквозь него, двинулся по своей дорожке к главной аллее. В кармане тихонько перекатывалась маленькая жёлтая слива.
Я растопыривал пальцы и позволял ей биться о них. Я был радостен и уверен. Я уже знал, что нужно делать. Более того, вдруг стало совершенно ясно, как этот день был связан с теми, предшествующими ему днями. Я дошёл до своей скамейки и сел. На дороге стали появляться бледные круглые пятнышки солнца. Воздух постепенно нагревался. Неподалёку я снова увидел полное, желтоватое лицо женщины в платье с цветами, которую я видел накануне. Сегодня она была в синем, просторном халате. На груди он сбился в небольшой комок. Она стояла на траве и время от времени подтягивала руки к поясу, но тут же опускала. Лицо её было радостное и какое-то отрешённое. Я поискал глазами хрупкую девушку в белом, но нигде не нашёл. Почему-то мне стало немного не по себе. Казалось, такая погода, светлая, прохладная, очень подходила ей, было странно не увидеть её сегодня. Я сжал в ладони сливу. Что-то ласковое плеснуло, обдало меня теплом. Я шумно вздохнул и совсем успокоился. Теперь я точно знал, как всё будет. Было ясное ощущение, что я поступаю последовательно и очень логично, словно я попал в тоннель, который оцельнил моё движение, придал ему некую завершенность. Я до самого обеда сидел на лавке, поёживаясь, и ни о чем особо не думал. Потом вернулся под чинару и до вечера разглядывал проходящих мимо людей, лениво поворачивая голову, покачивая ногами. Девушка с чёрными волосами так и не появилась.
После ужина я отправился в комнату, незаметно выбросив по дороге таблетки. Разделся, повесил одежду на спинку кровати, залез под простыню и зажмурился. На пороге замерла чья-то фигура, затем кто-то ещё подошёл к ней, раздался шёпот, затем дверь закрылась, и в комнате погас свет. Раздались удаляющиеся шаги. Наконец, наступила тишина.
Я открыл глаза и быстро сел на постели. Было довольно темно, света из окна почти не было. Дотянулся до штанов и вытащил сливу. Маленькая, она казалась идеально круглой. Я сжал её между указательным и большим пальцами и поднял вверх, чуть выше головы. На фоне мутного, совсем слабо светящегося неба она едва заметно налилась неярким желтым сиянием. Я ещё немного посмотрел на неё и, выровняв дыхание, поднёс ко рту и приложил к губам. Я почувствовал, как внутри неё, в самой серединке, дремлет тёмное и живое, сбитое в комок, чуть заметно подрагивающее. Подержал её так немного, пока она не начала нагреваться, затем разлепил губы и впился в неё зубами. Я быстро объедал её края, шумно втягивая слюну. Наконец, в руке осталась только продолговатая косточка. Маленькое чёрное око с острыми краями. Я покачал её на ладони, и мне показалось, что она стала теперь тяжелее, чем когда её облекала мякоть. Тишина стала плотнее, и темнота снова наполнилась острыми гранями. В ту минуту каждое моё движение было точным, словно механическим. Я взял косточку в пальцы левой руки и раскрыл правую ладонь. Посерединке набухала и пульсировала красная чёрточка. Я приблизил косточку к ней вершиной, закрыл глаза и медленно стал вводить её под кожу. Рука наполнилась красными вспышками. От ладони метнулись к плечу багровые острые линии. Где-то за правым ухом вспыхнула горящая вертикаль. Сжатые губы дрожали, глаза обжигала влага. Я почувствовал, как вместе с частыми вдохами где-то в носоглотке, белыми круглыми бляшками коротко вспыхивают какие-то звуки. Наконец, мои пальцы упёрлись в горящую полоску. Ощущения оборвались и только их глухие, мутные отголоски ещё клубились в теле. Я открыл глаза. Ладонь сочилась красным, по направлению к большому пальцу тянулся продолговатый бугорок. Я огладил его. Пространство вокруг меня сотрясалось и подёргивалось. Я поднял правую ладонь и, опираясь на левую руку, подтянул тело к стене, прислонился к ней спиной, вытянул ноги, затем замер и закрыл глаза. По позвоночнику заструилась прохлада.
Сколько так просидел, не помню. Наконец, клубящаяся чёрная муть заполнила голову и я, не открывая глаз, сполз на бок и провалился в мягкую мглу.
Утром меня разбудили шаги возле моей кровати. Я лежал, не открывая глаз и ждал. Голоса были очень тихими, так что я ничего бы не услышал, даже если бы захотел. Я тихонько пошевелил пальцами правой руки, пытаясь понять, где она, не видно ли её. Рука была под подушкой и сладко поднывала. Только бы не осматривали, только бы не трогали. Не заметят. Не заметят. Я замер, старательно выводя носом дыхание. Чувствовал, как начинаю дышать чаще, и старался следить за собой. Голоса стали ещё тише. Наконец, зазвучали отдаляющиеся шаги, и мужской голос уже в коридоре громко произнёс: «Хорошо, распорядитесь!» Слово влетело в комнату и разрезало воздух. Распоряди-тесь. Распор-ядитесь. Я вертел это слово на языке. Рас. Пробовал кончиком языка его острые грани. Поряд. Распоряд. Шевелил губами, будто произносил его. На последнем слоге рот будто превращался в узкую горизонтальную щель. Тесь. Тесь. Лицо всё время двигалось, все жилки будто бы стали мягче, пластичнее и теперь, радуясь этому, скручивались во всех направлениях. Я потихоньку шевелил ладонью. Да. Со мной. Всё так, как я и ждал. Я часто и глубоко дышал, потом — часто и легко, затем и вовсе задерживал дыхание. Мне казалось это страшно весёлым занятием хотя бы потому, что глаза я ещё не открыл, а моё лицо уже живёт в полную силу. Я живу. Мне совсем необязательно открывать глаза, чтобы это почувствовать.
Так я и лежал ещё какое-то время, пока не пришли будить.
Во дворе было душно, небо клубилось чем-то белым. Солнца совсем не было видно. Я бродил, неторопливо, аккуратно переставляя ноги, и осматривался. Время от времени кто-то шёл навстречу и обходил меня.
Справа от аллеи, на траве сидел Алишер и аккуратно выкапывал маленькие ямки своей лопаткой. Я остановился и стал наблюдать. Казалось, меня он совсем не замечал. Лицо его было спокойным, таким, каким я видел его всегда. Тёмным, морщинистым. Взгляд внимательный и сосредоточенный. Большие, загорелые ладони. Перед ним в ряд выстроилась уже дюжина чёрных круглых глазков. Не отрывая взгляда от лунок, он подтянул к себе деревянный ящик и достал крупную луковицу лилии. Поднял над головой, сощурился, осмотрел, и отправил в ямку.
Мне захотелось подойти ещё ближе. Я смотрел, как движутся его плечи, как ныряют в ящик ладони, как любовно ложатся, сомкнутые, на бугорок земли, аккуратно приминая его. Пока он похлопывал землю, его губы подрагивали. Когда дело было сделано, он посмотрел на маленькие холмики, чуть раскачиваясь на корточках, и улыбнулся.
Кто-то подошёл и остановился за моей спиной. Стараясь идти спокойно, я сразу направился к своей скамейке. Когда я сел, потихоньку оглянулся. Позади стоял худой парнишка в халате, с тонкой кривой шеей. На носу у него водянисто мерцали очки. Наверное, практикант, подумал я. Он говорил что-то Алишеру, время от времени бросая на меня отрывистые взгляды. Алишер молча слушал, не двигаясь. Потом стал медленно вырастать, отряхивая ладони. С них посыпалась чёрные крошки. Парнишка опустил взгляд, и, продолжая говорить, ковырял землю ботинком. Наконец, он замолчал и снова посмотрел на Алишера. Тот молча медленно кивнул. Практикант оглянулся на меня и пошёл к корпусу. Мне стало как-то не по себе. Я погрузил ладонь глубже в карман и закрыл глаза. Страшно хотелось пить.
Весь день я слонялся по аллее, часто отлучаясь за водой. Было невыносимо душно. К вечеру закапал мелкий горячий дождь.
По своей дорожке я сегодня не ходил.
Вечером таблеток мне не дали.
В комнате я сел на кровать и внимательно осмотрел ладонь. Бугорок потемнел и набух. Я чувствовал красноватые вспышки вокруг него. Пока ещё слабые, робкие. Я приложил его к губам. Горячий и пульсирующий, он наливался моими соками.
Ночью мне снилась та тонкая, черноволосая девушка, с неподвижными тёмными зрачками. Она стояла под большим деревом во дворе, запрокинув голову наверх, и в её глаза бил солнечный луч. Я видел, как внутри неё преломлялись и множились золотые линии, отражаясь от рёбер и ключиц.
Следующие два дня я почти не ел. Духота всё густела. Меня мутило. Во дворе почти никого не было. Я стоял немного на аллее и шёл назад, к корпусу. Было ощущение, что всё моё тело заполняет тугая вязкая лава. Ладонь налилась сильнее и стала подёргиваться. Там в кармане, я чувствовал короткие разряды, сотрясающие меня. Я с трудом мог отдаваться их пронзающему свету. Я смотрел на небо, но его совсем не было видно, только мятые, серые комья.
Как только появлялась возможность, я ложился в постель. Я тихонько сгибал пальцы вокруг маленького, горячего островка и замирал, представляя как он уплотняется и набирает цвет. Скоро, скоро она вырвется в мир. И тогда моё тело наполнится соком и красками. И тогда мир пронзит меня полностью и насквозь. Я закрывал глаза и унимал ломоту в пальцах. Ночью небо немного посветлело. Звёзд по-прежнему не было видно, но сквозь ватную серость мягко проступала жёлтая, полная луна.
Следующим утром в палату вошли несколько человек. Я приподнялся на локте и разглядел их. Маленькая, остроносая медсестра, тощий практикант, два санитара, посередине седой, высокий мужчина. Это был врач, имени его я не помнил, только знал, что он назначал мне лекарства и осматривал меня раз в несколько недель. «Приподнимитесь» — громко и выразительно сказал он. Я медленно подтянулся к изголовью кровати и выпрямил спину. Правая рука лежала между стеной и моим телом. Я тихо придвинул ладонь к бедру и замер. Он заглянул мне в лицо, посветил фонариком в глаза. В зрачках заметалось холодное пятнышко. Было ощущение, что то, что происходит — не по-настоящему. Он сосредоточенно вглядывался в меня, не моргая, перемещая зрачки от одного глаза к другому. Я старался не дрожать и дышать глубже. Над левым уголком его губы застыла тонкая чёрная морщинка, глаза приняли напряжённое выражение. Не меняя его, он отстранился от моего лица и выпрямился. Я замер. Где-то внутри дрожала робкая надежда, что я смогу бодро выполнить все указания, и они уйдут. Беспокойство росло. «Сядьте на край кровати, спустите ноги. Руки положите на колени». Грудь содрогнулась и наполнилась глухими толчками, в висках зашумело. Я не двигался. «Сядьте на край кровати и положите руки на колени» — медленно повторил врач. Краем глаза я увидел, как дёрнулись нетерпеливо пальцы санитара, и он повернул голову к врачу. Я рывком нагнулся вперёд, и стал спускать ноги. Правая рука плавно перетекла на поверхность бедра, левую я шлепком уронил на левое колено, посмотрел в глаза доктору и попытался улыбнуться. Мои губы скривились и задрожали. Он выудил из кармана халата серый резиновый молоточек, постучал по очереди по коленям. Правая, затем левая нога коротко вздрогнули. Затем он поднёс его к сгибу над левым локтем, быстро ударил, хмыкнул и повёл к другой руке. Я задышал глубоко и часто. Казалось, он прицеливается, готовясь выстрелить мне в руку. Первый удар коротким толчком впился мне в локоть, я напряг руку и проглотил его. Врач коротко взглянул мне в лицо и прицелился ещё раз. Второй удар я предупредил и, едва молоток коснулся кожи, вскинул ладонь в воздух, затем быстро, но, сколько можно бережно, опустил её назад. Врач посмотрел на меня внимательно и, не отрывая взгляда, взял мое запястье. Я уже знал: всё кончено, всё погибнет, мне ничего не останется. Я уже знал это. Комната медленно накренилась, повержено рухнула. Рука моя обмякла, к глазам подступило горячее, влажное. Доктор повернул мою кисть, и круглый, красный, с лазурными пятнышками островок открылся всем.
На секунду мне показалось, что рука совсем чужая, её границы стали менее отчётливыми, цвет — ярче и глубже. Я смотрел на неё, как на отдельное что-то, такое плотное и весомое, принадлежащее миру больше, чем мне.
Очки доктора сверкнули, он выпрямился, хмуро посмотрел на остальных и стал громко и быстро что-то им выкрикивать. Я не слушал что именно, только увидел, как ещё больше скривилась шея паренька-практиканта и распахнулся маленький кривой рот медсестры. Я сидел, подобрав ноги, поднеся ладонь к лицу, вбирал губами её тепло. Я чувствовал, как сползает по носу горячая капля и орошает пламенеющий бугорок.
Санитары взяли меня под руки, и повели в процедурную. Идти было тяжело, тело сникло, обмякло. Духота была невыносимой. Позади я услышал далёкое эхо раскатов грома. Я чувствовал, как из живота поднимается, рвётся наружу вместе со слезами мокрый, глухой всхлип.
Когда за мной закрылась дверь, меня закружило, заворочало, в этой белой крохотной комнатке — будто подхватила огромная карусель. Я чувствовал, как тело моё расплёскивается и, ощущал, как чьи-то руки цепляются за меня. Стены сливались с лицами. Где-то в висках колотилось — «Не отдам, не отдам, нет!». Рокот нарастал, движения стали сильнее и резче. В плечо вонзилось что-то острое, металлическое. Мир взмыл, завертелся, и из меня вырвался ревущий, низкий крик. Моё плечо кто-то мягко сжал. Надо мной мелькнуло сосредоточенное лицо доктора, и его рот, с опущенными уголками губ. Потолок сузился и растворился в темноте.
___
Я проснулся в своей комнате. Вокруг было тихо и темно. Воздух был прохладным и влажным.
Я лежал, не двигаясь. Чувствовал, как спокойно моё тело. Чувствовал, как прохладна простыня, покрывающая его. На стене колыхались тени дерева. Я прислушался. Сначала различил только шуршание. Но постепенно комната наполнилась частым глухим стуком — за окном шёл дождь.
Правая рука едва слышно саднила, крепко стянутая бинтом, худая и незнакомая. Я не хотел смотреть на неё.
Не знаю, сколько прошло времени, до того, как я приподнялся и сел на постели. Комната качнулась, но чёткость восприятия вернулась очень быстро. Подоконник светился в темноте белым. Я встал и подошёл к окну. Во дворе горел уличный фонарь, замыкая на себе холодный светящийся круг.
Дождь лил, утробно постукивая. Тёмные силуэты деревьев казались обнажёнными. На бетонных ступенях хрустальными гвоздиками подпрыгивали капли. Дальняя часть двора застыла в сырой темноте.
На крыльце появились белые фигуры санитаров, тянущих узкую полоску — носилки. Под простынёй проступало очертание тела. На ступенях они замедлились, что-то выкрикивая друг другу. Носилки накренились, из-под простыни выскользнул знакомый белый рукав, и тонкая кисть закачалась над бетонной дорожкой. Короткий металлический спазм сжал внутренности, я подался вперёд. Носилки быстро исчезли в темноте.
На улицу удалось пройти спокойно — на выходе никого не было.
Я постоял на ступенях и направился к своей тропинке. Свет постепенно удалялся. Справа мелькнула мокрая поверхность лавочки и обнажённый, восковый ствол чинары — она уже сбросила кору.
Слива, чёрная и влажная, сливалась со своей тенью на стене. Пахнуло краской и размокшей штукатуркой. Я сбросил сандалии и шагнул в траву. Дождь полил сильнее, одежда прижалась к коже. Тело стало тяжёлым и мои колени подогнулись. Земля прильнула ко мне, пористая, чёрная, вязкая, плечо впечаталось в неё и замерло. Я подтянул ноги к груди и прижал ладони к животу. Внутри всё дрожало. Небо, тёмное и глубокое, растекалось надо мною. Я не заметил, как слёзы заполнили глаза и потекли в траву.
Вдалеке раздались шаги. Всё ближе и ближе чавкала земля. Я замер и поднял голову. Алишер стоял надо мной, тёмный и высокий, глухо со свистом дышал сквозь губы. Потом он опустился на корточки, и я увидел его глаза, окружённые глубокими морщинами. Его широкая ладонь мягко и тяжело опустилась на моё плечо.
Я опустил голову, закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный влажный воздух.