И однажды Лодка решилась. Она стала раскачиваться из стороны в сторону. Она напрягалась каждой своей досочкой и всеми силами по миллиметру двигалась к краю берега. И наконец коснулась воды. Прохладные волны ласкали её и приглашали к себе.
И однажды Лодка решилась. Она стала раскачиваться из стороны в сторону. Она напрягалась каждой своей досочкой и всеми силами по миллиметру двигалась к краю берега. И наконец коснулась воды. Прохладные волны ласкали её и приглашали к себе.
Пока я бродил в своих мыслях, началась окружайка. И первый вопрос как раз про Коперника. Ну классная, наверное, решила пошутить и Сашку Коперникова первым спросить. А он молчит. Сказать ничего не может. Зуб-то не просто так вырвали.
Идти по этим улицам в октябре, когда осенним дождем смоет и их. Вечно умирать под снегом, что станет вешним ручьем.
Не таким, каким я его видел. Кисти крали у меня всё, пока я не покончил с этим.
Все, что выходило за рамки придуманной греками несколько тысячелетий назад статистики, подлежало уничтожению.
И такая особенная улыбка, которая вдруг делала её близкой всякому человеку, даже случайно взглянувшему на неё.
Исцеление от собственных жизней откладывается ещё на один день. В кошельках для мелочи звенят железные монетки. И никаких свидетельств о собственной смерти.
Вспышка — и я вижу её васильковые глаза, ещё вспышка — складки на лбу, по которым я пробегала пальцами. Память выкладывала изображение по подобию фрески.
Сон наступает мгновенно, лишь только голова тонет в пуховой подушке. Глупая полуулыбка счастья и ночью не сходит с лица.
В какой бы, говорит, сударыня, покрасить дворец свой? Ах, покрашу в цвет перчатки вашей. И покрасил. Возвышенный был человек, настоящий рыцарь.