О «Собаке» Воденникова

Жила себе, жила и вдруг меня воткнуло в «Стихи о собаке» Дмитрия Воденникова. Провидение ли, собачий бог ли — но подсуетились точно. Ткнули  мордой, так сказать. Как читатель, питающий приязнь к животным (мой кот жил 21 год со мной), это произведение я не могу проглотить молча. Текст требует не отвергнутого дегустатора. В своё время меня не отвергла жизнь, поэтому пробую всё и вся, до чего дотягиваюсь. Это только Жозефина Тауровна без поводка может, ибо она же попой кверху и не пикнет, и «Дура ты, дура» поймёт сердцем, а не умом, что есть ложь, конечно, — Бим, закрой уши! — но хозяину приятно. Он вообще страшно влюбчивый. Он ужасный мужчина. Любит собаку последней своей любовью, зная, что «лживая, глупая, черная и почему-то сама растерянная» умрёт раньше него, а значит, подарит бессмертие ему. Он переживает о «течной суке», «то мальчике, то котенке», не меньше, чем если бы, будь он сестрой милосердия, ухаживал бы за раненными под Аустерлицем. Даже больше. В беспомощности животного огромная сила. Так и Бог умилостивляется, когда ты «своей идиотской железной жертвенной кровью» истекаешь. «Женская регула» действительно всеми крутит с тех пор, как Ева стала женщиной, и когда же только хозяин Чуни натуралистично отмечать успевает, что «собачья кровь — / сначала мелкая, будто сечка, / а потом — виноград раздавленный, темно-красная и густая», и не брезговать. Ну есть и есть. Крест есть крест. Страх смерти тоже крест. Жалко очень «исчервлённого». Оплакивать — невозможное для него. Ненужное. После «настоящей смерти» собаки «<…> я лягу спать (впервые не с тобой) / и вдруг приснится мне: / пустынная дорога, / собачий лай и одинокий вой — / и хитрая большая морда бога, / как сенбернар, склонится надо мной». Меня беспокоит здесь сильней всего это:

я лягу спать (впервые не с тобой).

У хозяина есть пара, но он свою скорбь не разделит, всю сам вынянчит, а после поглотит? Или он вновь о собаке, но так персонифицировано? Да, о мальчике, которому «больно смотреть на весь этот белый свет», поэтому естественно представлять, как «рассыпется в пыль собачка». Хозяин, любимый, что ты хочешь? — спросила бы я на месте Чуни. — Жить вечно или поскорее умереть? Тягомотину с ответом лучше опустим. Нет его. Есть человек и собака. Одиночество и потребность.

Но всё, что человек бормочет, видит во снах, поёт —
всё он потом пересказывает — в словах, принятых к употреблению.
Так средневековой монахине являлся слепящий Тот
в средневековой рубашке, а не голенький, как растение.

Воденников пишет поэзию в отношениях: «И ты побежала за мной. Черная, как запятая». Об исчерпываемости таланта автор, безусловно, не говорит. «Большая просушка» смертью не уничтожает существо, а изменяет состояние. Метаморфозы происходят из-за жизненного цикла. У кого-то возраст, казалось бы, больший, чем было вчера, не отводится для умирания, а кто-то живёт по малому кругу и прибегает к финишу быстрее. Но значит ли быстрее — раньше? Отнюдь. Душа собаки свободна от теософии, зато экзистенциализмом собачьего бытия интересуется хозяин. Наверно, в следующей жизни он вполне мог бы стать псом или псиной:

вот так и нас бог поднимет
непонятно за что

— и не важны ни пол, ни имена, ни погодные условия.

Запятнать стихотворение, как уличные джинсы, пустяковое дело, когда проживаешь, спасаешь утекающую жизнь. Это объясняет публичность и бесстыдность стихов. Церемониться с их правдивостью нет ни сил, ни желания. Догнать «небесного сенбернара, огромного, будто облако» и жить «в зеленом заснеженном городе, медленном как снеготаянье» — не лучшее ли из бессмертий? Собака пойдёт за хозяином. Будет рядом, когда от боли малодушно помышляешь о смерти. Собачий бог — её хозяин. А у хозяина представления о себе разные, далёкие от абсолюта. Он не знает, «и чего она так завыла, в небесах его догоняя». А он ли в Нём, логично было бы спросить. Конечно, он. И вы, и я. Найтись лишь надо. У собаки, у себя, у единомышленника и единочувственницы или наоборот. Форма неважна, что доказывает и сам текст Воденникова, вольно ложащийся в строки, рифмованные и не очень, одноразмерные и не совсем. Вербальная сентиментальность поэта, как дрожжевое тесто из кадушки, вылезает из его личного опыта и аллегоризируется, чтобы охватить шире и выше. Для — посмотреть со стороны. Без поводка. И чтобы читателю тоже захотелось носить на руках, «словно подбитого лебедя», стихи поэта. А где стихи, там и автор…

 

 

Если мы что-то не увидели, пожалуйста, покажите нам ошибку, выделив ее в тексте и нажав Ctrl+Enter.